Аут. Роман воспитания

Зотов Игорь Александрович

– Ах, Ганс! Он ведь обиделся. Не только на вас, но и на меня. А у меня здесь, в Дании, нет никого ближе, чем он. Он такой, такой… Он и думает, как я, и мечтает… Он, вы знаете, он читает мне стихи по телефону. По-немецки, правда, но это так красиво…

– Гёте?

– Что? Ах, да – Гёте. А откуда вы знаете?

– А что еще он может читать? Только Гёте. Ты не волнуйся, он будет тебе и звонить, и читать Гёте, у него, кроме тебя, здесь тоже наверняка никого нет.

– А вы и вправду думаете, что не было

ни Гитлера, ни Сталина?

– Разумеется, – серьезно ответил я. – Эти страшные сказки про миллионы замученных, распятых, сожженных и убитых нужны только затем, чтобы делать таких людей, как ты, он, они, да и меня тоже, рабами. Зачем, скажи мне на милость, сдалась тебе эта история, в которой ты просто нуль? Живи сам, а как проживешь и станешь умирать, просто скажи: Ich sterbe…

– Что-что?

– Ich sterbe! – громко, чтобы слышали все, повторил я. – Я умираю. И все.

– А вы знаете, что сами-то чуть не умерли! – зашептал Алексей, наклоняясь ко мне.

Я отшатнулся – черт их знает, шизофреников, убьют, не поморщатся.

– Как это?

– Никому не скажете?

– Могила, Алексей, могила.

– Он недавно одного негра убил, – шепнул Алексей.

– Как это?

– Так, убил. И все.

– Ты что – сам видел?

– Нет, я не видел, но точно знаю. И негра этого знал, его Жинито зовут. Звали…

– И ты не сообщил никуда? В полицию?…

– А зачем? Он же не за деньги убил и не просто так, он за идею.

– За какую такую идею, Алексей?

– За свою.

– Но он же фашист! Ты знаешь, сколько людей они убили, сожгли, повесили?

Алексей отшатнулся, улыбнулся и погрозил мне пальчиком:

– А откуда вы знаете? Вы же сами только что сказали, что их никогда не было!

Он торжествующе глядел на меня. Я расхохотался.

Стикс

I

«Их штербе…» Эти чистые, несмотря на все попытки интеллигентской сволочи замусолить, чеховские слова стали заголовком к моей колонке в газете, идея которой пришла ко мне в то самое мгновение, когда я произнес их в копенгагенском баре.

Не буду называть публично имени того богатого, но редкого (при своем-то богатстве!) человека, который с таким воодушевлением принял идею моей «Похоронной газеты», что сразу и без лишних вопросов спонсировал ее выход. Назову его Харон Хароновичем. Это без преувеличения – философ. А познакомились мы с ним при весьма забавных обстоятельствах.

Как-то один из моих коллег сообщил со смехом, что его обещали свести с весьма необычным коллекционером, собирающим… катафалки. Я прикинул, что, конечно же, полноценную статью о таком феномене делать вряд ли целесообразно, но маленькую в рубрике «Приколы» – можно вполне.

Этот танатофил, собиратель четырехколесных средств передвижения по «последнему

пути», оказался жизнерадостным украинцем польского происхождения, очень богатым, делающим свое «купи-продай» в Германии, Испании, Италии, да и по всей планете, наверное. Он жил (да, собственно, живет и по сей день) на два дома: семья – жена с маленьким сыном – в Берлине, а сам половину времени проводит в Москве, где у него целый этаж со своим лифтом в четырехэтажном особняке на Остоженке. Собственно, все это и многое другое я выяснил позже, а знакомство наше было курьезным.

Фотограф, которому было поручено запечатлеть владельца катафалков на фоне его коллекции, вдруг позвонил мне несколько обескураженный.

– Ты знаешь, он отказывается сниматься!

– Это почему?

– Говорит, что не хочет лишний раз светиться… Бизнес.

– Уговори как-нибудь… Без него никак нельзя!

– Ни в какую! Вот сам поговори.

В трубке я услышал напористый, но и весьма доброжелательный голос:

– Алло, это редактор?

– Да, Димой меня зовут…

– Я – Харон. Слушай, Димон, ну это никак нельзя со мной, не поймут, не та реклама, понимаешь?!

– Но и без вас нельзя, Харон, э-э, Харонович, – отвечал я, держа на всякий случай дистанцию. – Мы же не каталог хотим публиковать, а так сказать, прикольный случай. Ведь в мире других таких нет…

– Это верно, нет таких. Но сниматься я не буду. Что надо, расскажу, а сниматься – извини. Ты сейчас где?

– В центре.

– А подъезжай-ка на Остоженку, Димон, в «Генацвале», поужинаем.

– Как я вас найду?

– Харона спросишь.

– Идет, через час буду, Харон Хароныч.

Дым, чад, пьяное торжество в углу на пару дюжин персон, музыка, и он уже кое-что мне заказал:

– Ребрышки тут – пальчики оближешь, нигде в Москве таких нет, уж поверь.

И он словно облизнул свои розовые мягкие пальчики, этот крупный, лысоватый, румяный, с брюшком человек, никак не похожий на Стиксова паромщика.

– Голодный?

– Не очень.

– Да вижу – голодный! Сашенька, – подозвал он официантку, – принеси-ка нам баклажанчиков, ну и все такое к ребрышкам, побыстрее – приятель мой, видишь, голодный…

– Да уж, – улыбнулась крепко намазанная Сашенька, оглядывая меня, – исхудал приятель-то!

Я не обижаюсь, когда прохаживаются по поводу моей тучности. Но тогда, в «Генацвале», мне неожиданно представилась довольно неэстетичная картинка – вполне в духе собирателя катафалков: мое нагое тело предают огню, языки пламени обволакивают его со всех сторон, лижут, ласкают, кожа надувается сперва в одном, потом в другом месте, потом лопается… О мерзость!

– Зачем вам катафалки? – спросил я, дабы отогнать наваждение.

Харон отхлебнул пива, поставил стакан, вытер розовые губы салфеткой и сказал: