Аут. Роман воспитания
Шрифт:
А Сочи? Вся российская пошлость тогда в один момент сконцентрировалась в одном месте: и глава государства, и праздный полупьяный народ, и шлюхи со всей страны, и торговцы, и бандиты, еще не наубивавшие настолько, чтобы лететь на Лазурный Берег, и песни Пугачевой, и… Это был великолепный фон для взрывов в Москве и тонущего «Курска». «Но мы-то живы!» – пели сочинские курортники под дирижерскую палочку незримого, но такого близкого отца нации.
В этом был известный символический смысл – то, что подводная лодка тонула в то самое время, когда Сочи на пару недель стал столицей России. Люди вообще склонны любить безобразия, особенно когда они не касаются их самих. «Мы-то живы» – это главный аргумент, которым они легко оправдывают любое преступление. Власть эту человеческую особенность успешно пользует. Кто из посторонних, не
Любопытно, что и 11 сентября, как раз спустя месяц после «Курска», застало меня тоже на берегу Черного моря, на кинофестивале в Ялте. Хорошая гостиница, компания известных людей, хорошие коньяк, шампанское, шутки, одним словом, светская жизнь. Про взрывы сообщил нам шофер, везя нас с дегустации, прямо из ливадийских погребов. Мы возвращались по сияющему солнцем и морем Крыму, одурманенные сладким вином, а шофер вдруг говорит:
– Сейчас по радио сказали, что в Нью-Йорке два небоскреба взорвали…
– Да что вы! Это ж сколько взрывчатки нужно! – воскликнул я.
– Вроде самолеты в них врезались, – уточнил шофер.
– А, ну тогда может быть, очень может быть, – позевывая, сказал мой сосед, очень известный кинорежиссер. – Ты, Петро, отвез бы нас пообедать. Жрать-то хочется как не знаю что!
– Сделаем, Сергей Алесаныч! – бодро отвечал Петро. – А куда везти?
– Да хоть на Байдарские Ворота. Шашлычок там недурной был в прошлом году!
И мы понеслись на Байдарские Ворота, и пили там водку, и ели шашлык.
Вечером, уже порядком навеселе, вернулись в «Ореанду». Я принял душ и начал было переодеваться к ночным развлечениям, как вспомнил про Нью-Йорк и включил телевизор.
Я так и не оделся: ночь напролет смотрел раз за разом одни и те же кадры – самолет, небоскреб, взрыв, самолет, небоскреб, взрыв, самолет, небоскреб, взрыв… Эх, еще бы пару-тройку сотен самолетов, благо небоскребов хватает! Я понимал чудовищность своих мыслей, но смотрел, смотрел не смыкая глаз. Прибавить сюда еще нелюбимую мною отчего-то Америку, и вот вам сверхприятное, сверхувлекательное зрелище, суперголливудское. Утром мы все – режиссеры, актеры, сценаристы, журналисты, – собираясь за завтраком, траурно цокали языками: какой ужас, какой кошмар, Сергей Александрович! – Ох, и не говорите, Елена Дмитриевна! Беспредел! Но заметьте, Елена Дмитриевна, что в России в год убивают, да-да, именно убивают, по пятидесяти тысяч человек! Так что, почитай, у нас каждый божий день – Нью-Йорк, один сплошной Нью-Йорк, Елена Дмитриевна! – Господи! – всплескивала пухлыми ручками Елена Дмитриевна.
Я слушал, вяло решая, залечь ли спать после бессонной ночи или сперва поплавать в море, а уж потом спать. И отправился спать. Но не успел я прилечь, посмотрев еще раз на небоскреб-самолет-взрыв, как раздался звонок.
– Дмитрий?! – бодро произнес в трубке далекий голос. – Это я, Алексей. Светозаров.
– Да, Алексей, – угрюмо отвечал я.
– Вы видели?!! Вы видели?!! – кричал он из своего Копенгагена. – Это же просто здорово!
– Что же в этом здорового, Алексей? – спросил я строго.
– Это – как раз то, что нужно!
– Прости, Алексей, я сейчас очень занят, перезвони или напиши мне через пару дней, когда я вернусь в Москву…
И отключил телефон.
Разумеется, он не стал ждать моего возвращения в Москву и буквально завалил меня мейлами. Собственно, с того самого дня и началась наша странная война, в которой попеременно побеждал то я, то мой полоумный оппонент. На восторги Алексея по поводу взрывов в Нью-Йорке я отвечал примерно так:
«Видишь ли, Алексей, ты ратуешь за то, чтобы проредить народонаселение земли. Ты считаешь, что рост его вышел из-под контроля, и это в принципе верно. Но заметь одну простую вещь: Европа стареет, да и Америка, наверное, тоже. Развитые страны никак не угрожают перенаселить землю, напротив, именно неразвитые, страны ислама, да еще Индия, Африка – вот главная угроза планете. Слава Юпитеру, что китайцы осознали вовремя эту угрозу и искусственно и с похвальной
«Я не вижу здесь ничего плохого, уважаемый Дмитрий Рогов, – писал он мне в ответ. – Напротив, это же прелестно, если в жилы западных людей вольется свежая кровь! Старый мир вял, он погряз в развлечениях, разврате, мерзости, а новый мир будет активным, светлым и радостным. Так пусть же исчезнет все старое, вялое, жирное и ненужное, и как можно скорей!..»
Чем дольше длилась наша переписка, тем яснее я понимал, что имею дело с параноиком, обуреваемым идеей, не слишком к тому же и оригинальной. То есть я-то понял это сразу, но почему-то мне каждый раз было любопытно получать новые и новые подтверждения. Вот, кстати, маленький парадокс, о котором я не преминул ему сообщить:
«Видишь ли, Алексей, ты говоришь про вялое и жирное, что оно не имеет права жить на земле, поскольку является отклонением от природы, болезнью, плесенью… Но ведь ты видел меня и знаешь, что во мне, между прочим, сто двадцать килограммов живого веса, что я люблю хорошо поесть, что страдаю одышкой и что частенько выпиваю сверх всякой меры… Значит, и меня ты тоже посчитал в числе тех, кто подлежит неумолимому истреблению?…»
«Нет, вовсе нет, уважаемый Дмитрий Рогов, – отвечал он мне горячо. – Я в вас верю, ваш талант журналиста указывает на то, что вы случайно оказались среди жирных и вялых. А когда вы ввяжетесь в смертный бой по-настоящему, со всей вашей силой, вы станете эталоном для всех остальных, вот увидите. Просто сейчас у вас нет стимула…»
Он льстил, льстил по-сумасшедшему изворотливо.
Пытаясь отвлечь его от пресловутой моноидеи, я тоже пошел на хитрость, попросив, чтобы Алексей описал мне свою жизнь с тех самых пор, как он себя помнил. Он сопротивлялся, говорил, что это отвлекает его от главного, что мы теряем время, вместо того чтобы приступить прямо здесь и сейчас к окончательному переустройству мира. Но я был настойчив, призывал не торопиться, коль скоро он затеял эту грандиозную «планетарную (прямо так и назвал, дабы польстить его самолюбию) реформу мироздания». Я убеждал его, тоже льстя, обходными маневрами стараясь обмануть его безумное чутье. Я говорил, что его жизнеописание поможет и ему самому, и нам сообща привести мысли в окончательную и стройную систему, что он вполне сможет стать неким вторым Ницше (он тут же запросил у родственников Ницше и проштудировал его). К тому же, писал я, и мне самому было бы очень интересно узнать больше про его жизнь. Даже с профессиональной, журналистской точки зрения. Я обещал литературно обработать его записи, если это потребуется, хотя, добавлял я, вряд ли в том возникнет нужда, ведь язык его очень даже хорош, убедителен и неистов…
Зачем я затеял эту игру? Очевидно, из присущей мне любви к провокации. Нет, вообще-то я не интриган в привычном смысле этого слова, но неизбежно тесно становится в обжитых рамках и хочется вырваться за них. И я разрушаю их, причем разрушаю хитроумно, с каким-то даже восточным коварством. Во мне ведь несомненно течет немалый процент татарской крови, это и по разрезу глаз видно, почти, впрочем, заплывших, и по тому, что борода растет у меня исключительно на подбородке и нигде больше, да и та жиденькая, как у китайцев со старинных гравюр. Вообще же я ношу в себе гремучую кровяную смесь: кроме гипотетически татаро-монгольской (я никогда не занимался своей родословной) доподлинно знаю, что в моем роду по материнской линии были и евреи, и армяне. Моя бабка Таисия – на фотографиях еще довоенной поры – это красавица с черными волнистыми волосами, с горбатым, хотя и тонким, носом и с семитскими, чуть навыкате глазами. А дед, ее муж, погибший в первые же дни войны, так вообще носил самые разармянские имя-фамилию Арутюн Гроян. Но как ни странно, я не в них, разве только что волосы у меня чуть вьются, вернее, их остатки, которые я теперь стригу очень коротко. Зато склонность свою к некоему, почти всегда безобидному и направленному даже более на себя самого, чем на окружающих меня людей, коварству я отношу за счет своих, повторюсь, татаро-монгольских генов.