Аут. Роман воспитания
Шрифт:
«Поистине рука Бога вела автомобиль этого Веллера, нога Бога жала на газ вместо тормоза. Он мог ведь ничего и не сознавать, да и не сознавал, он делал свое дело по наитию, по божественному промыслу!» – таким пассажем сопроводил Алексей эту ссылку.
Или:
«Суд Индонезии приговорил жителя города Пурбаллинга (Центральная Ява) к 5 годам тюремного заключения за каннибализм. Суд вынес 31-летнему Суманто приговор мягче, чем того требовал прокурор.
Приговоренный к 5 годам за кражу тела, Суманто подал апелляционную жалобу, так как, по его словам, он подобрал труп после того, как родственники выбросили его на помойку, сообщает газета The Jakarta Post.
Суманто был обвинен в краже тела, а не в каннибализме, потому что в законодательстве Индонезии не содержатся нормы, регулирующие этот вид преступлений.
Комментировал Алексей свои послания умозаключениями, не лишенными литературности:
«…Увы, природа постепенно утрачивает способность к саморегуляции! С этим трудно смириться, но это так. Вот если бы количество рождающихся детей убывало быстрее, чем количество умирающих! Но об этом мечтать уже не приходится. Попробуйте только подсчитать, сколько потребуется времени, чтобы уничтожить всех китайцев и индусов, расстреливая в день, скажем, по миллиону… И куда девать в таком случае их трупы? Пока они разложатся до состояния нефти, пройдет много миллионов смрадных лет».
«…Я искренне не понимаю, зачем на земле должно жить столько людей? Грязь, нищета, болезни, отравленные реки и моря, загаженные горы и пустыни… Природа плюнула на нас. Она изнемогает, она больна, больна смертельно, и болезнь эта зовется – человечество. Люди – это язвы на ее теле, они разрушают ее медленно, но верно, с каждым вновь родившимся младенцем. Вот о чем надо писать в вашей газете, писать каждый день, только об этом и писать!»
«…К тому же с увеличением числа живущих, а оно, это число, давно уже превзошло критическое значение, особенно в Азии и Африке, люди теряют такие изначально присущие им, данные им когда-то природой качества, как воля и стойкость. Это отчетливо видно на примере так называемого русского народа. В основе своей он теперь безволен, туп, непредприимчив и безнадежно слаб морально. Он позволяет с легкостью проводить над собой жестокие эксперименты, он превращает свою прекрасную землю в мусорную свалку, он и сам стал циничным, нечистоплотным, мерзким… Необходимо очистить его, отскоблить, вымыть, но только лучшую его часть, ту часть, которая еще, может быть, способна к возрождению. А оставшуюся – уничтожить. Не по-сталински, не в лагерях, а в прямом смысле – уничтожить. Сжечь, развеять по ветру, забыть…» – заключал он очередное послание.
Кроме рассуждений и ссылок на случаи странных убийств и смертей, собранных в Интернете, Алексея волновали еще и проблемы, так сказать, бытового характера. Вернее, одна проблема – мания преследования. Каждое свое письмо ко мне, – а я, повторю, был в ту пору единственным его корреспондентом, – он начинал с подробного описания своих отношений с Георгом старостой и его женой Ингрид.
«Сегодня они заявились ко мне оба, с раннего утра. Драная курица Ингрид сказала, что хочет убрать мою квартиру, потому что в ней скопилось много пыли и грязи, а этот чахлый Георг вознамерился починить унитаз, который, правду сказать, течет уже полгода. Мне пришлось впустить их обоих, и это создало настоящую проблему: надо было умудриться держать их в поле зрения так, чтобы они не успели ввинтить в мои стены какой-нибудь „жучок“.
…Георг вдруг стал мне рассказывать про то, как они с Ингрид были в Африке и как их захватили бандиты. Он рассказывал это, пока чинил унитаз, рассказывал скучно, нарочно, я уверен, скучно, чтобы я не слушал его. Он, между прочим, поведал мне историю про какую-то змею, которую он называл «зеленой мамбой», о том, как он дружил с ней, как она ползала по нему и по Ингрид, когда они лежали в хижине в этом своем плену. Более отвратительной истории я не слышал в жизни! Он рассказывал, я вдруг перебил его, спросил: читал ли он рассказ Сологуба «Червяк»? Он удивился, ответил, что не читал, что он впервые слышит от меня имя этого писателя. Ха-ха! – подумал я. – Впервые слышу! На самом-то деле он специально ввернул про «зеленую мамбу», как герой Сологуба. С тем ввернул, чтобы мне она снилась, как той девочке из рассказа, снилась, а потом придушила во сне…
…Вообще-то своей цели они добились, я с ужасом теперь думаю об Африке, о змеях, о колдунах, о духах, обо всех этих жутких африканских культах. Знаете ли вы, что население Африки увеличивается с каждым годом настолько, что скоро поглотит всю старую Европу? И вообще в мире через сто лет будут жить одни только негры, индусы и китайцы, если и дальше так пойдет дело… Одно утешает – это быстрое распространение СПИДа по Африке. Георг рассказал также, что Ингрид просто чудом избежала этой заразы во время того приключения. Он что – хочет вызвать во мне жалость, что ли, к этой мочалке? Да я уверен, что этого своего Жинито с барабанной задницей (она у него и вправду как барабан) она усыновила, чтобы с ним спать на старости лет…
…Когда он все поправил в моем унитазе, я еще долго проверял, куда он засунул свой «жучок». Не нашел ничего. Значит: либо он не решился, либо не успел, либо очень хорошо спрятал».
И разумеется, Алексей страстно мечтал, чтобы я наконец принялся публиковать его безумные заметки
Признаться, я слегка, а потом и все активнее, стал подыгрывать его мыслям, и вот почему.
Моя журналистская карьера складывалась успешно, особенно если принять во внимание, что в журналистике я оказался случайно. После школы я закончил курс на кафедре русской литературы филфака МГУ. Пописывал, как водится, стишки, ну и короткие, в стиле Бунина, рассказцы, работал в школе учителем словесности – вот благородная стезя! Помимо школы ходил в поэтический кружок, который в интеллектуальных кругах Москвы изрядно прославился, – мы выпускали сборники, имели некоторый успех у публики. В ту пору все бредили Бродским и лепили изводы его стихов, как блины на Масленицу, ну а те, кто им не бредил, самозабвенно хлопотали под Хлебникова и Крученых. Мы же – «метаметафористы» – располагались где-то посередине. Наши стихи были в меру ироничны, в меру пафосны, в меру понятны и в меру заумны и неплохо ложились на музыку. Многие, и довольно известные, рок-группы пользовались нашими текстами. В одну довольно популярную в начале девяностых газетку я как-то принес свою пространную эссейку, посвященную состоянию дел в отечественной поэзии. В эссейке я столь легко и изящно погромил бродскианцев и велемирцев, что мой труд напечатали без малейшей даже редакторской правки. И заказали еще. Так со скандальцем я вошел в мир «большой журналистики».
Признаюсь, что первые несколько лет работать в этом мире было интересно. Было, было тогда лихое ощущение свободы, что бы там ни говорили. Только с течением лет я понял, что свобода эта была двоякой: кто-то наслаждался этим новым ощущением, а кто-то делал из него деньги, и большие, тем самым свободу дискредитируя. В результате свобода сперва развратила, а затем и пожрала своих птенцов.
Мне довелось работать во многих изданиях, а иные даже и возглавлять. За пару лет занятий журналистикой я понял, что могу писать практически на любую тему, в любом стиле, и, что самое главное, меня читали! Читали, спорили, ругали, восторгались, так что я в какой-то мере стал одним из законодателей журналистской моды. В эту струю только попади, и тебя понесет. Мало-помалу мне открывались тайные механизмы журналистики, о которых «глотатель пустот» не имеет ни малейшего представления. Нашу профессию называют второй древнейшей – это верно и неверно одновременно. Верно оттого, что мало кто из моих коллег смог устоять от искушения, от прямых или косвенных благ, публикуя чужое продажное мнение под псевдонимом или, реже, под своим именем. А неверно оттого, что только находясь внутри этой профессии, можно ощутить то множество оттенков и полутонов и нюансов, которые содержатся в любой, даже самой, казалось бы, простой проблеме. Именно в этом многообразии оттенков и заключается парадокс: мало-мальски умный журналист может одинаково успешно и ничуть не греша против собственных убеждений работать в двух или даже в нескольких совершенно противоположных идеологически изданиях. Классический пример тому – Василий Васильевич Розанов. И нет в этом ровно никакой «продажности», о которой вопят, как правило, люди недалекие, люди одной мыслишки, неспособные подняться до осознания бесконечного многообразия окружающей действительности. Именно они, сводя все к борьбе куцых моноидей – каких-нибудь, скажем, либерализма и социализма, – и уничтожают свободную журналистику, как только та набирает силу. Они лишают «глотателей» ничтожнейшей возможности выбора, подчиняя его своим корыстным интересам. В результате мнения больше не сталкиваются, нюансы перестают играть бриллиантовыми гранями, а упадок свободной журналистики объясняют буржуазным словцом «рейтинг». Какие-то лет пять журналистика была почти искусством, чтобы затем скукожиться до обычного ремесла. Люди, от которых она зависела, быстро смекнули, что ничем, кроме как инструментом для удержания власти, она быть не должна, и вернули ей качества такового инструмента. Вместо плошки с черной икрой на стол громыхнули чугунок с перловкой: тоже – перл.