Аскольдова тризна
Шрифт:
Как правило, во главе каждой такой крепости стоял хазарин-иудей, выбиравшийся царём или каганом из числа хорошо знаемых ими. А служилым сословиям, жившим теперь на собственных наделах, было оставлено существовавшее ранее право, особенно у царкасов, выбирать из своей среды так называемых атаманов.
— Матушка, а что означает слово «атаман»? — спрашивал у древлянки повзрослевший Радован.
— Ата, сынок, с языка царкасов, у которых мы жили и где погиб Доброслав, — нажимая на последние слова, отвечала Настя (не дай бог, Радован узнает правду и проговорится!), —
— Как настоящий мой отец, когда мы ещё в Крыму жили?
— Примерно так, — соглашалась древлянка.
Суграя по дороге к границе вызвали в Итиль; он по велению Завулона срочно принял иудаизм и уже начальником крепости отбыл из столицы Хазарского каганата. С него было взято слово, что жён своих и близких подданных с помощью вверенного ему ламдана (иудейского учителя) он тоже обратит в иудейскую веру.
Насте, бывшей христианкой, а потом снова ставшей язычницей, предстояло принять теперь третью веру, главным и непременным условием которой являлось убеждение, что Бог «принадлежит только одному народу».
Древлянке ещё предстоит разобраться в этом вопросе. У неё ещё не выветрились из памяти слова апостола Павла, что «нет разницы между иудеем и еллином, потому что один Господь у всех... Неужели Бог есть Бог иудеев только, а не язычников? Конечно, и язычников...»
А может быть, ей, женщине, сорванной со своего места, как ветром перекати-поле, и носимой по жизни злым роком, придётся по душе иудейское божество, которое тоже женского рода и зовётся Шехина? Одетая в тёмные одежды, она бродит по земле, оплакивая Иерусалимский храм и горе своих детей, рассеянных среди народов...
Но только не могла теперь Настя, как Шехина, свободно бродить; передвижения древлянки были строго ограничены стенами крепости, в которой жила иудейская знать. Даже охранники из числа язычников не могли нести караул внутри, лишь с внешней стороны...
Когда сыновья (малыша умершей Гюльнем Настя тоже считала своим) ещё сосали грудь, в голову древлянки мысли о свободе даже не приходили — просто некогда было и думать об этом. Но, как только сыновья подросли, Настя вдруг почувствовала себя как птица в клетке, тем более что ими стала заниматься юная жена Суграя и у Насти появилось ничем не занятое время. Но тут её начал навещать ламдан. По прошествии некоторого времени он сказал Суграю:
— Я очень недоволен бывшей кормилицей твоего сына и требую применить к ней насилие.
Суграй хорошо относился к Насте, он не стал прибегать к насилию, лишь спросил её:
— Почему недоволен тобою иудейский учитель? Почему ты задаёшь ему много вопросов?.. Когда я принимал веру иудеев, то делал это молча...
— Повелитель, подобное было и со мной, когда я из язычницы сделалась христианкой. Но теперь у меня, знакомой с верой Христа, вопросы сами по себе срываются с языка. А ламдан сравнил меня, якобы красивую, но безрассудную женщину, с золотым кольцом в носу того животного [76] ...
76
«То животное» — свинья. Она была настолько отвратительна для иудеев, что они даже не произносили слово «свинья», а говорили «этот зверь», «это животное».
— Да, плохо, — раздумчиво сказал Суграй. — Тогда ты не должна находиться в крепости, потому что здесь живут одни иудеи. Так пояснил мне учитель...
— Значит, ты убьёшь меня? — напрямую, бесстрашно спросила Настя.
Помолчав, Суграй ответил:
— Нет, убивать не буду... Я вижу в тебе такое, чего не бывает в других женщинах. И ты своим молоком вскормила моего малыша. Я отпущу тебя, и отпущу вместе с двумя твоими сыновьями.
Настя упала на колени и стиснула руками ноги Суграя, горячо благодаря его.
— Встань, — строго сказал повелитель. — А то передумаю... Вся сила твоя в гордости и мудрости, а не в унижении. У меня достаточно сейчас тех, кто умеет унижаться лучше тебя... Я бы хотел, чтобы ты так и оставалась моей женой. Но ламдан... Он может пожаловаться царю или кагану. А я не хочу, чтобы мной были недовольны в Итиле... Поэтому завтра же и уходи. Может, ты пожелаешь вернуться к Сфандре?.. А хочешь — иди к засечным русам. Я договорюсь с их воеводой и переправлю тебя к нему.
— Если засечного воеводу зовут Светозар, то я знаю его.
— Тогда всё хорошо.
Суграй не просто отпустил Настю и её детей, а дал ещё и коня. Пока древлянка прощалась с маленьким смуглым черноглазым сыном Суграя, Радован всё поглядывал на спокойно стоявшего белого жеребца в красивой тёмной сбруе и спрашивал у отца:
— Конь теперь нашим будет?
Вполуха слушая Радована, так как всё внимание Суграя было сосредоточено на древлянке, он отвечал ему скорее непроизвольно:
— Ваш, ваш, малыш... Настя, пора! На той стороне ждут.
А древлянка всё прижимала к себе сына Суграя как родного, и слёзы так и катились по её щекам... Но вот она наконец оторвала его от себя, вручила юной жене повелителя, ловко села на коня и, взяв на руки своего голубоглазого Зория, посадила впереди себя. Тот сразу крепко вцепился в пушистую гриву, а сзади матери, вскарабкавшись, уместился сынок постарше.
Ехать к границе было неблизко. Стоял хороший летний день, громко пели птицы, перекликались суслики, в безоблачном бездонном небе парили орлы, под лёгким ветерком свистели ковыль и чабрец.
Суграй низко наклонился с седла, сорвал несколько душистых цветков, протянул Насте.
«Вот тебе и дикарь!.. И как муж он был всегда нежен со мной. Не оскорбил ни разу, не ударил... Чем-то на Доброслава похож», — подумала древлянка, и сердце её гулко заколотилось в груди. «Где он?! — болью отозвалось в нём. — И что с ним? Вот как порой складываются судьбы... Если встретимся, говорить или не говорить, что снова была замужем?.. Скажу... Не буду скрывать. А там пусть сам решает, жить с нами или нет...»