Аскольдова тризна

Афиногенов Владимир Дмитриевич

— Не две перекрещённые черты на камне ты видел, а спицы колеса... Громовой знак. Я уже говорил тебе, что знаки эти относятся ко времени поклонения богу-громовику Сварогу. Вот в его честь и ставились эти камни с высеченными на них крестами в кругах, которые означали круглую молнию. Они в эту пору часто случаются... Мы по дороге, ведущей к самой вершине горы, не поедем, а снова, как в прошлый раз, спустимся по боковой; поднимались же на лысую макушку люди, когда наступало «событие» [78] — праздник бога-громовика... Тогда, идя туда, они видели также вырубленные из камня фигуры медведей и человека, держащего в руках рыбу, на которой тоже был выбит

крест в круге... Проходя же мимо медведя, люди бросали в его морду камни, приговаривая: «А вот тебе! Не тревожь нас больше, не пугай скот, не души его... Не то получишь!» Вот поэтому стоят эти фигуры с отбитыми частями. А если бы продолжить восхождение с людьми, то мы увидели бы, что верхняя часть горы опоясана кругом из наваленных валунов шириной в десять локтей, идёт этот круг по той линии, ниже которой не опускаются грозовые тучи, когда они бывают, и как бы отделяет «небесную» часть Священной горы от нижней, «земной». И это то место на горе, где в грозу Сварог соединял небо и землю... И тогда... Не успел Аскольд договорить, как все увидели несущиеся по небу к вершине горы, клубящиеся тёмные тучи, которые гнал возникший сильный ветер. Он раскачивал верхушки столетних дубов и клёнов всё больше и больше, и стало казаться, что стоят не вековечные деревья с могучими кронами, а всего лишь былинки, которые низко пригибались к земле...

78

Слово «со-бытие» ранее обозначало совместное бытие, нахождение людей, общеплеменное сходбище по случаю какого-либо праздника, связанного с яркостью, театральностью языческих представлений; позднее слово «событие» стало употребляться в значении «нечто необычное», «из ряда вон выходящее».

Ветер всполошил и животных, обитающих в лесу: с взрослым визжащим выводком пробежала неподалёку дикая свинья, проломился сквозь орешник красивый рогатый олень, оставив позади себя обломанные ветки. Где-то в стороне жутко взревел медведь.

«Господи, страхи-то, страхи!.. Спаси и помилуй! Что там князь говорил, когда камни в морду медведя бросали? «Не тревожь нас больше! Не тревожь...» — перекрестился Кевкамен.

Перекрестился и князь, а в глазах у него появились искорки, словно бесенята запрыгали... Это тоже отметил про себя грек.

Ветер, нагнав на гору тучи, внезапно, как и начался, утих; макушки деревьев перестали раскачиваться и сгибаться. И тёмные тучи остановились, повиснув над горной вершиной: продолжали клубиться, плотно оседать.

— Глянь, братцы, словно шапку гора на себя надевает! — воскликнул кто-то из воев.

Сравнение было до того метким, что, несмотря на страх, который, кажется, охватил всех, несколько дружинников хихикнули.

Вот гора эту «шапку» из клубящихся облаков надела на себя совсем, да так, что нижние края её пришлись точно по линии каменного вала; теперь вершина горы соединилась с небом и похоже было, что земля и небо стали одним целым...

По поверью тогда сходит на землю бог-громовик, и, чтобы его умилостивить, ему приносят жертвы... Понятно, что к этому времени поспевал урожай, шли проливные дожди и случались сильные грозы, а ливни могли сбить зерно с тугих колосьев.

Кевкамен ждал, что скоро начнётся дождь, но пока лишь на горной вершине молнии начали прочерчивать острыми красными зигзагами тучи, а потом раздались первые раскаты грома, разбудившие наконец-то епископа Михаила. Не на шутку испугавшись громовых ударов и не совсем ещё отойдя от сна, он теперь стоял, подняв скорбное лицо к небу, и часто-часто крестился, повторяя слова молитвы: «Господи, воздвигни силу Твою и прииди во еже спасти ны! Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, и да бежит от лица Его ненавидяще Его. Яко исчезает дым, да исчезнут».

Когда громовые раскаты чуть поутихли, отец

Михаил стал приходить в себя, повторяя по-гречески:

— Страна варваров, прости господи! Бесы тут, аки пчёлы, вьются... Уезжать надо!

К епископу подошёл Кевкамен; услышав его слова, усмехнулся: «Ишь, пивной бочонок, в штаны наложил со страху... И подумаешь — всего-то гром! Тебе бы, пузатому пьянице, с моё изведать в этой варварской стране. Да чего уж там! Ради великого дела — Христовой веры — претерпеть всё можно... У меня дух кремнёвый, а у епископа... Ладно... Не все люди одинаковы».

— Пошли к князю. — Он взял под руку отца Михаила.

Но тут на вершине горы образовалось такое, что привело в крайнее изумление и язычников, и христиан, разом упавших на колени. Одни стали петь гимны Перуну, другие молиться Христу Спасителю.

Молнии, прочертившие клубы тёмных облаков, вдруг как бы собрались в огненный шар размером с человеческую голову, который повисел над вершиной горы какое-то время и... поплыл, заворачивая по пути то в одну сторону, то в другую. Потом начал спускаться. Покружил над деревьями. Снова поднялся и уже с ускорением ринулся вниз. Достиг каменных изваяний медведя и человека с рыбой, встал над ними и двинулся далее. И тут красный шар вдруг остановился над возком, откуда недавно вылез епископ. Как заворожённый, смотрел на сие чудо отец Михаил, а затем, заторопившись, воскликнул:

— Бог знаменует нас... Господи! Ангел пресветлый!.. — И захлебнулся в молитве. — Похож сошедший с неба ангел на мужа, перепоясанного златом чистым, и тело его аки фарсис, и лице ему аки молнья, и очи ему аки свещи огненные... Слава тебе! Слава и Софье Премудрости Божией, глава у которой молнья тоже...

Шар, поплавав ещё некоторое время над дружинниками, вдруг сорвался с места и улетел куда-то.

— Вот это есть, отцы, громовой знак с неба, — сказал Аскольд, обращаясь к Кевкамену и епископу Михаилу, — В круге спицы — огненное колесо...

— Нет, княже, это был огненный ангел, добрый знак от Бога... Тебе, христианину, негоже теперь о поганых знаках думать... — укоряя Аскольда, проговорил Кевкамен. — Ещё апостол Андрей предсказал сошествие Святого Духа на днепровские горы. Так оно и случилось... И церковь первую построили... И ты, князь, помог в этом... Спаси Бог тебя! И землю твою, которую и я полюбил...

Последние слова невольно вырвались из уст грека. Отец Михаил незаметно усмехнулся и полез в возок.

Дождь так и не пошёл. Вершина горы вскоре очистилась от туч и даже облаков, и над ней снова засинело бездонное небо. Солнце опять начало греть огнём.

Лошадей оседлали, дружинники опоясались мечами, а греку подвели коня.

— Трогай! Трогай! — зычно крикнул Ладомир, так что сойки, тихо летавшие неподалёку, трусливо взметнулись к веткам дубов и клёнов. А полосатые бурундуки резво юркнули в свои норы.

Через некоторое время княжеский поезд спустился на равнину, но это уже было вотчинное поле Яня Вышатича, на котором дней через пять-семь начнётся уборка хлебов.

Вышата, завидев стоящего у дороги смерда, спросил о сыне, дома ли он и как себя чувствует.

— Хорошо. Меня послал сказать, что давно ждёт вас.

— А что же ты торчал у дороги как пень и молчал?.. — засмеявшись, спросил Аскольд.

— Да забоялся я, княже... — узнав Аскольда, вконец растерялся встречающий.

Подъезжая к дому Яня, увидели выстроенные в ряды пиршественные столы, уже заставленные питьём и едою. Здоровенные собаки ходили возле столов и никого пока к ним не подпускали.

У прибывших гостей сразу забрали лошадей выделенные Янем для этого люди, чтобы накормить и вычистить. А пока князь, его рынды и дружинники, а также святой отец умывались и приводили себя в порядок, Вышата, улучив момент, отозвал в сторону сына и спросил: