Аскольдова тризна

Афиногенов Владимир Дмитриевич

Тургауды Суграя ехали позади, и сам он слегка приотстал, поэтому никто сейчас не мешал Насте думать свою горькую думу о судьбе своей и своих сыновей.

То тут, то там были разбросаны землянки и юрты служивых людей и чёрных хазар, а более опрятные юрты и дома белых хазар и купцов жались к крепости, представляющей собой (она хорошо виделась с дальнего расстояния) прямоугольник с мощными каменными стенами высотой в двенадцать-четырнадцать локтей и шириной у основания в десять, с широкими деревянными воротами, скованными полосками

железа.

Встретилась чабарня с длинным загоном для овец, а чуть подальше — крытое сооружение с сыродутным горном, где выплавлялась железная руда. Глиняные колбы для плавки рядами стояли у входа. В отверстие отсюда в одном из холмов шла добыча руды.

Попросив Настю чуть подождать, Суграй съездил к рудокопам, затем заглянул к плавильщикам руды и, отдав необходимые распоряжения, снова повелел скакать к границе.

Там Настю уже ждали воевода, Погляд, Ярил Молотов, Дидо Огнёв, дружинники в кольчугах, несколько воинов из сторожи и даже разряженный, как петух, купец Манила.

Светозар, увидев Настю и Суграя, взял с собой Погляда и Ярила и пошёл ко рву. Через него был перекинут мост, один конец которого находился на русской земле, другой — на хазарской. Посреди моста остановились.

И Суграй, сойдя с коня, в сопровождении двух воинов также подошёл к мосту и остановился посередине его. Та и другая стороны начали говорить, потом смеяться, размахивать руками, снова смеяться... Глядя на хазар и русов, Настя подумала: «Будто друзья. А случись заваруха, вонзят друг в друга копьё или меч... Господи! — вспомнила христианского Бога. — Зачем только люди воюют?! И чего делят?.. Вон сколько простора!.. Всем хватит! Нет, теперь уж я не изменю христианской вере, призывающей к миру и милосердию...»

Вскоре Настя с сыновьями очутились за чертой русо-хазарской границы. Переправили туда и белого жеребца.

Оценивающе рассматривая древлянку с ног до головы, как бы узнавая её заново (помнил Настю по Киеву), воевода спросил:

— Приняла мытарства?

— Приняла... Ничего. Христос терпел и нам велел...

— В Христа веруешь? В Киеве же поклонялась, кажется, идолам.

— Была язычницей, христианкой, потом снова язычницей... Иудейскую веру велели принять. Не захотела... Поэтому и оказалась у вас. Теперь буду молиться Христу Спасителю...

— Ну и ладно... Пока поживёшь в моём доме, а там посмотрим. Девчоночка у меня есть, Добрина, сирота, вместо дочери я взял её к себе. Станет с твоими сыновьями дружить.

Древлянка, уже молясь христианскому Богу, имя, нареченное митрополитом херсонесским, восстанавливать не стала, отзывалась на древлянское — Настя. Впредь так и велела звать себя...

4

Присланный из Византии епископ Михаил, всенародно проведший обряд крещения, вывел тем самым киевских первохристиан из пещерных

храмов, и те уже не тайно, как прежде, а открыто стали поклоняться своему Богу.

Казалось бы, их стражи с этой поры должны были улетучиться, а страдания исчезнут. Да, покуда в Киеве находился духовный представитель православной церкви. И даже Дир старался отвлечь от себя всякие подозрения и как мог способствовал тому, чтобы язычники и христиане жили хотя бы в видимом мире. Но Кевкамен предупреждал Аскольда:

— Княже, как только отъедет епископ в Константинополь, язычники, предводимые жрецами, и брат твой поведут себя по отношению к христианам совсем иначе. Они давно запасли на нас остро отточенные ножи. Просто прячут пока под полами одежды...

— Сам вижу... Но ты читал мне, Христос тоже знал, что он должен претерпеть муки и умереть, и пошёл на это ради спасения людей...

— Хочешь сказать, княже, что и ты готов надеть на голову терновый венок и также отдать жизнь за новую веру?.. Чтобы христианская вера, и ничья другая, царила во веки веков на земле русов?

— Да, готов! — не колеблясь отвечал Аскольд.

— И готов простить всё своим обидчикам?.. И даже пожалеть их?

— Каких обидчиков ты имеешь в виду?

— Тех, кто убил твоего сына...

— Простить?.. Не так просто сие для меня сейчас, Кевкамен... Простить? — переспросил снова князь и, возвысив голос, воскликнул: — Почему они не пожалели Всеслава, сонного зарезав на его ложе?! Не разбудив его и ничего не объяснив ему, закололи, как порося! Нет им пока моего прощения, Кевкамен!

— Тогда опять прольётся кровь... — не обращаясь к князю, а как бы самому себе раздумчиво сказал грек.

— Вот что! — начал закипать Аскольд. — Ты не уводи меня своими речами в сторону... Когда разберусь с обидчиками, тогда и будем думать о прощении... А убийство сына я простить не могу! Не могу — и всё...

— Ну а раз так... Можно лишь утверждать, что причастны к смерти Всеслава брат твой и Сфандра, но докажем Ли мы их вину?.. Ибо это сокрыто пока, как речное дно, от людского глаза, — пытался привести Аскольда к правильному пониманию происходящего Кевкамен.

— Приходит время, и речное дно обнажается...

— Сие совершается не скоро, княже, а ты, я вижу, жаждешь быстрого мщения...

— Поживём — увидим. А ты всё делай так, чтобы епископ пока не мог или не захотел ехать в Константинополь.

— Княже, можно я тебе как на духу скажу?.. — спросил Аскольда грек.

— Говори. Чего там?..

— Вроде бы всем хорош Михаил, но в хмелю блуден... Может, посредством оного отъезд его отдалить?

— Действуй. Да хитро... Чтоб христиане его в пьяном виде не узрели. На церковную службу пьяным епископа не допускай, сам исполняй её.

— Хорошо.

— А тем временем подумаем, как первыми обидчикам удар нанести. Пока же будем обретаться рядом в видимом согласии...