Арбат

Вигорь Юрий Павлович

Описывать коллегу по уличному промыслу — дело неблагодарное и даже опасное. Но прочтет ли когда-нибудь Сюсявый эту отповедь? Вряд ли… Торгуя книгами, он почти ничего не читал, он проглядывал книги по диагонали и резюмировал — «пойдет» или «не пойдет». Он относился к ним как к сырью, как к средству, они были для него товаром, позициями ассортимента. И он, надо отдать ему должное, умел обеспечить ассортимент. Начинал он с простого продавца в фирме «Афонькин и Кo», владевшей пятью лотками и торговавшей в основном «деловухой». Через год он стал маркетологом, потом в силу своих организаторских способностей вырос до заместителя Афонькина. В лоточном мире чинов нет, иерархическую ступеньку, которую он занимал, определяла лишь доля в прибыли. Он был самый высокий дольщик после Афонькина. Вы спросите: почему его называли «Сюсявый»? Какой в этом смысл? Или намек? Вот фраза из романа Станюковича «Побег», которая позволяет пролить свет на истину: «Среди речи южных городов порой выделялось торопливое, громкое и в то же время вкрадчивое «сюсюканье»… балаклавских греков». Эта фраза может стать как бы анатомическим срезом сущности Сюсявого, приехавшего в Москву из Балаклавы и жившего здесь без регистрации,

тусовавшегося в самом сердце столицы семь лет, не показывая никому своего паспорта, где было написано, что он гражданин «нэзалэжной Украины». Он всегда носил с собой военный билет, где на приписном свидетельстве поставил маленький штампик… Но не в том суть. Какое могут иметь значение документы, если речь идет о душе… вернее, о ее фибрах и модуляциях. Сюсявый говорил громко, темпераментно, и в то же время в его речи была неприметная вкрадчивость, мягкая мелодичность то ли балаклавских греков, то ли крымских хохлов, а может, того и другого. Он и впрямь был изворотлив и хитер, как Одиссей, а речь его, порой захлебывающаяся от возбуждения, как у тетерева на току, была смачно сдобрена всевозможными украинизмами и грекизмами, он налегал на мягко произносимое «г», говорил «та ладно», мог переспорить кого угодно, он был королем, жонглером силлогистики, магом эвристики, владея в равной степени методами индукции и дедукции. Язык — именно это оружие сделало его незаменимым в борьбе, а вернее, в обороне «арбатской гвардии» от наездов ментов. Он умел гипнотизировать их словами, оборачивать их в рулоны фраз, забивать им уши паклей междометий и метафор, оглушать гиперболами и при этом непрерывно облучать улыбками разной степени накала, околдовывать пассами. Речь его подкреплялась живейшей жестикуляцией, он рисовал в воздухе невообразимые иероглифы, воздевал персты к небу, и менты невольно задирали голову, завороженно следя за этим мельтешением его синеватых волосатых кистей, пытаясь постичь смутную логику языка жестов. Что глубже проникало в их сознание: слова, гипнотизм каскада улыбок или лингвистика жестикуляций — трудно сказать. Но все это давало безотказный результат. Как вы сами понимаете, менты приходили не послушать Сюсявого, хотя во всех подразделениях, контролировавших Арбат, его называли человеком-легендой. Все было прозаично — им нужны были деньги. Но ведь важно, сколько дать, а сколько не дать. И как дать. И как отказать, но не обидеть.

Бог свидетель, и вы, читатель, тоже, Рок нигде не произнес фразы: «Сюсявый давал нашей доблестной милиции взятки». Этого просто не может быть, потому что это звучит вульгарно. И все описываемое — лишь художественные построения. Как там говорил Александр Сергеевич Пушкин: «Над вымыслом слезами обольюсь…» Но ведь бывает, что и правда похлеще вымысла? Действительность порой приводит в шок самых отъявленных мечтателей и писателей. Особенно нынешних писателей, оторопело взирающих на нашу действительность и немеющих от нее.

Прежде чем вывести на асфальтовую арену Арбата Сюсявого, надо чуть-чуть подробнее прорисовать ландшафт и расстановку сил, сделать рекогносцировку рыночных механизмов и приоткрыть маленькие бюрократические шлюзы, за которыми теснятся, плещутся тайны…

…Чтобы торговать легально — надо иметь разрешение. Надо уметь его пробить и оформить. Желающих — хоть отбавляй. Но вот вопрос: как стать избранником случая? Как снискать милость судьбы? А если не судьбы, то судьбоносца-чиновника, от одной подписи, от одной закорючки которого зависит вся твоя жизнь. «Арбатская гвардия» — это конгломерат, не распадающийся и не меняющийся уже девять лет. И чтобы быть молекулой этого конгломерата, надо иметь не только молекулярные связи. Все хотят жить. И по-человечески это понятно. Нельзя всех любить и удовлетворить все ходатайства. Кто-то должен пасть жертвой. Любят избранных. Любовь должна быть взаимной. Если вы подумали о взятках, то это слишком примитивно. Мир молекулярных связей куда сложней и даже поэтичней. Современный чиновник порой может пойти на жертву и выдать разрешение, чтобы не иметь головной боли и лишних хлопот. Шахматная партия богата дебютными идеями.

Смешно сказать, но такие просоленные арбатскими циклонами и самумами волки, как «арбатская гвардия», люди-боги, одни клички которых говорили сами за себя: «Барбос», «Бульдог», «Акула», — не умели общаться с чиновниками, писать и оформлять ходатайства, рассыпаться в благодарностях, делать реверансы, подносить цветы и подарки, а в управах чиновники как бы соперничали между собой — кому и сколько поднесут сегодня букетов, на сколько роз и каких: по «семьдесят» или по «пятьдесят»… Поверьте, честолюбие женщины порой превыше всяких меркантильных интересов. Иное дело менты. Они прозаичны. Цветы им ни к чему. «Денег, денег, денег… И побольше», — написано в их глазах. Они не то чтобы брали, они заглатывали намертво. Но ни Бульдог, ни Акула Додсон, ни Барбос не умели давать «на лапу». Хотя, казалось бы, все так просто. Как там у Есенина: «Дай, Джек, на счастье в лапу мне…» Бульдога буквально корежило при одной мысли о том, как он будет осуществлять это действо. Акула говорил: «Да я лучше эту сотнягу порву у них на глазах…» Барбос вздыхал и яростно сплевывал, скрежеща желтыми волчьими зубами. Они готовы были биться на кулаках, таскать пуды книг, терпеть жесточайшие морозы и обледенения, но некий рыцарский кодекс, некая благородная струнка души не позволяли им пачкать руки. И тут нашелся посреди ник — Сюсявый. Мастер пассажей, он показал на деле, что порой ментам можно и не платить. Он был «хомо сапиенс проникающий». Проникающий во все кабинеты. Он приходил туда с ворохами улыбок, у него всегда были кучи уличных захватывающих новостей. Он знал все обо всех наисвежайшие тайны! Ими его в избытке снабжали продавцы дундуки, попугаи и певчие дрозды. Не стучал только Василий Мочалкин. Не стучал Ося Финкельштейн. У них было прикрытие, слабое прикрытие в лице крупнокалиберных юмористов: Михаила Жванецкого и Михаила Задорнова. «М» в квадрате — как говорил Ося. Стучали и Акула, и Бульдог, и Барбос. Это была своего рода плата за страх. Рьяно стучал член партии «Духовное наследие России» Подмалинкин… У него был богатый опыт партийной работы

с коммунистических времен, когда он был начальником ЖЭКа в доме номер сорок один по Ленинскому проспекту. Сюсявый умел всколыхнуть в людишках эдакую пролетарскую стукаческую солидарность, этика которой сводилась к совковому примитивизму: «Мы одна семья, и все должны обо всех все знать…» Хотя знали не все. И не всё. Но Сюсявый знал многое. Он фильтровал Арбат. И за это его ценили фэсэошники. Особенно лейтенант Дмитрий Подхлябаев, контролировавший угол Нового Арбата и Никитского бульвара, где правительственный кортеж на повороте притормаживал, это был наиболее ответственный участок, наиболее опасный на случай диверсии… Ведь чеченцы назначили за голову Путина миллион долларов… Для них он стал целью номер один.

Для меня было загадкой, что смог бы, что успел бы невооруженный Дмитрий Подхлябаев, имевший только рацию, в случае нападения? Тротуар Нового Арбата был забит легковушками, «газелями», фургонами, а начиная от дома номер два азербайджанская братва держала нелегально, без каких-либо разрешений, девять стеклянных домиков для цветов на колесах размером с приличную кухню, подключенных кабелем к особнякам. Они катали эти домики по тротуару, выискивая позицию для торговли, мешая чертыхавшимся прохожим, а по вечерам катили к самой мостовой и протягивали букеты прямо в кабины подлетающим на «мерсах» бандитам, «новым русским», богатым чиновникам, торопящимся на свидания с любовницами. Сюда частенько подъезжал на «лендровере» Павел Бородин и брал букет на две тысячи — двадцать кроваво-красных роз. И Даже ему не пришла в голову мысль, что из этих домиков, густо замаскированных цветами и способных укрыть пять автоматчиков, можно легко совершить нападение.

Писатель невольно просчитывает ситуацию наперед. Порой невольно выстраивается сюжет. Некая сценическая версия. Или роман-предвиденье… Пищи для воображения предостаточно. И мои подсознательные опасения были не напрасны. Но об этом после, после…

Первая стычка наших героев с Сюсявым произошла из-за торговых столов. Москва до 1998 года продавала товары с дюралевых обшарпанных столиков, накрытых измызганным брезентом, под которым прятали коробки с товаром. Костя придумал стеллаж — «пять ступеней». Чертеж утвердили в ФСО, выставив условие — его высота на Новом Арбате не должна превышать метр тридцать сантиметров. В целях безопасности. Но кому нужна была эта безопасность? Кто и когда соблюдает у нас формальности, мешающие зарабатывать деньги? Все лоточники вскоре пристроили к стеллажу надстройку, и высота стала более двух метров. Для ментов это стало поводом «соскоблить» с каждого лотка лишние полсотни в день. Сюсявый кричал:

— Ты намеренно занизил высоту! Ты пошел на поводу у фэсэошников! Теперь мы все на крючке у ментов! Они будут доить нас из месяца в месяц, из года в год…

— Но ведь на новом стеллаже вдвое больше книг, чем на столах, уберите надстройки, — препирался Костя. Увы, никто не собирался отказываться от соблазна продать еще больше книг.

…Если очень захотеть, есть двенадцать поводов придраться к любому лоточнику, торгующему на улице. И слава богу, не все менты их знали. В должностных инструкциях такие тонкости не прописаны. Они наугад могли потребовать прейскурант, ценники, накладные, книгу отзывов, квитанцию об оплате за уборку мусора вокруг лотка. В конце месяца все лоточники сдавали Сюсявому на продление разрешение на торговлю и три дня были, по сути, беззащитны, у них на руках оставались лишь ксерокопии с печатью управы. Менты игнорировали их. На разрешении было ясно написано: «Ксерокс разрешения недействителен». Но разве с начальством спорят? Начальству надо внимать и любить его! Даже заискивающая критика могла дорого обойтись.

Спасти от милиции, от регулярной «дойки», могли только дружба или видимость добрососедских с ней отношений. Среди ментов порой встречались нормальные ребята, надо было только найти подход, завязать «душевный» разговор, сломать официоз. В большинстве своем это простые деревенские парни, даже не окончившие школу милиции и приехавшие в Москву, спасаясь от безысходности и безденежья в провинции. Какие к черту блюстители порядка! Они были такие же «выживанты», такие же жертвы рыночной стихии. В душе они ненавидели москвичей, завидовали им, и именно этим объяснялась вспыхивавшая в них порой необычайная жестокость. Это были люди иной ментальности, их души как бы работали на другой частоте, они были в столице чужаками. Порядок в Москве могли навести только москвичи, но они не шли в милицию. Кого из высоколобых коррумпированных чинуш в ментовских главках волновало, что толк от этих парней минимальный, криминальный мир улицы заражал их алчностью. Недаром лондонских «бобби» набирают только из жителей Лондона, провинциалов не берут: лондонцы слишком уважают себя, чтобы доверить блюсти законность и порядок случайным парням из деревни. И что уж удивляться тому, что продавцы из провинции и сержанты милиции из Тулы куда быстрее находили общий язык, чем москвичи.

Порой Рок хотел написать памфлет о московской милиции. Она совершенно иная, чем в провинциальных русских городах, где милиция чаще бывает с «человеческим лицом»… В Москве провинциальный милиционер, сержантик или ефрейтор, получающий две тысячи рублей, подвержен сотням искушений, и было бы смешно приставить к каждому психолога, обучающего не брать взяток. Тогда к полковникам и генералам МВД надо бы приставить по Сигизмунду Фрейду и Феликсу Дзержинскому с маузером.

…Вот такая мораль. Вот такой всплеск резонерства, такой выхлоп дидактического пафоса. И поверьте, его трудно остановить, если в тебе еще не сопрел, не истлел за ненадобностью для отечества гражданин.

Посещавшие лоток иностранцы диву давались: пестрел, цвел Новый Арбат и Воздвиженка милицейскими кепками, кокардами, пилотками. Ну прямо «шесть часов вечера после войны».

— У вас что сегодня намечается здесь, уж не митинг ли Зюганова? Или сбор бойскаутов? — спрашивал американец Пол Хьюмен. — И почему они все с автоматами? Где их вещмешки? Предстоят бои? Перестрелка с бандитами?

— Да нет. Это они «пасутся». В основном здесь сейчас вневедомственная охрана. Окончание смены, расслабиться надо… А вообще на Арбате три сорта милиционеров: охрана объектов по договорам, муниципальная милиция и территориальная, то бишь ОВД «Арбат», бывшее шестое…