Арбат
Шрифт:
Из шестнадцати хозяев лотков на Новом Арбате у Дома книги — десять — бывшие книжные барыги советских времен. Начинали они молодыми спекулянтами детективов у памятника первопечатнику Ивану Федорову, время их состарило, многие оплыли жирком, обрели солидный вид, ездят на «мерседесах», купили детям по две квартиры, но пристрастия их за многие годы остались неизменны. Книга для них и отец, и мать, и бог, и царь, книги помогли выжить при перестройке, при гайдаровской инфляции… Если бы свершилось чудо и кто-то предложил пенсию в тысячу долларов, но с условием уйти с этого асфальта, пропахшего книгами и банановыми коробками, они бы не ушли…
— Книга будет нужна всегда, плевал я на Интернет, в ней заложена магия авторского биополя, — говорил Леша Лопатин по кличке «Лопата». — И даже если на Земле останутся десять человек, один из них будет книжным спекулянтом… Да ты пойми, книгу надо отыскать… Отыскать как жену. А то пришел в магазин и вот она — на, бери не хочу… Красивая, нецелованная. А у меня на нее не стоит, и все… Нет прелюдии. Если я хорошо впарю книгу — я ловлю кайф, как от
— Да ладно тебе плести, Лопата, — смеются соседи, — тоже мне Конфуций с Таганки.
Смех смехом, но никто не умел так убеждать покупателя в том, что именно эту книгу тому надо купить, как Леха Лопата. Он супил брови, вытягивал губы трубочкой, морщил лоб, раскачивал в такт речам свою длиннющую тощую фигуру; рисовал в воздухе руками крендели, и со стороны было непонятно, что за журавлиный танец он исполняет перед покупателем, завороженно и с гипнотической покорностью внимавшего его путаным речам. Но он умел в трех-четырех фразах передать некую придуманную им изюминку книги. Ее смак.
— Вот ведь подлец Шмаков, — говорил Лопата, — а написал так, что читаешь и не уснешь. Уши чешутся от интереса. Я два дня не мог торговать, пока не дочитал… Ну бес, ну дьявол он какой-то, колдун слова… А то смотрите, есть другая книга, она попроще и дешевле вдвое… Тоже о евреях. Но не чета «Тайным правительствам» Шмакова…
Лопата — ярый антисемит. Может быть, в душе он любит евреев, потому что на лотке треть книг из его ассортимента — книги о евреях, о знаменитых евреях, о гонениях на евреев, о происках евреев, о заговорах евреев и сионских мудрецах. Ему есть за что любить евреев — как-никак они кормят его. Лопата внешностью чем-то смахивает на еврея. Книжники не любят евреев, и поэтому Лопата создал себе имидж антисемита. Но покупатель об этом ни за что не догадается. Евреи почему-то принимают его за своего. Они же видят, что ни у кого из лоточников нет столько книг о евреях, сколько у Лопаты. И берут книги только у него. Они даже оставляют Лопате заказы и свои домашние телефоны. А один богатый клиент снабдил Лопату мобильником и названивает ему по три раза в день, звонят с его подачи и приятели богатея. Везет же человеку. За восемь лет лоточничества Лопата купил квартиры двум дочерям, переехал из однокомнатной в трехкомнатную и тут же превратил ее в склад. Он трудится как шмель, экономит на всем. Летом и зимой ходит в одних и тех же ботинках турецкого производства на утолщенной подошве. Утром он встает в восемь часов и торопится на проспект Мира во Дворец спорта «Олимпийский», на постоянно действующую книжную ярмарку, потом спешит на склад. Склад — это громко сказано. Он арендует прихожую в элитном двадцатиэтажном особняке на Новом Арбате прямо рядом с Домом книги у внучки знаменитого летчика Бабушкина. У него есть ключ от входной двери, чтобы не будить хозяйку, но к одиннадцати, когда она встает, товар должен быть забран из квартиры, а пол подметен и протерт. Вечером, во время выгрузки книг, хозяйка даже не показывается в прихожей. Они не видятся неделями. Да и зачем? Деньги он оставляет на тумбочке для телефона — две тысячи рублей.
Лопата торгует сам. Он не держит продавцов. Он никому не доверяет. Да и где найти хорошего продавца? Нынче всякий норовит зашибить лишнюю копейку, стоя на бойком месте. Продаст такой ловкач хозяйский экземпляр книги да тут же подложит вместо него свой из сумки, оставленной у соседей на другом углу Арбата. Угляди за таким живчиком. Тоже ведь знает, где купить товар — в «Олимпийском» или в издательстве.
— Я — человек-машина, — говорит Лопата. — Мне нельзя расслабляться. У меня нет ни отпусков, ни выходных, как у маятника на часах. Остановлюсь на день — запью. Остановится время. Умрет бизнес. Могут занять место. Потеснят соседи слева или справа. Сперва чуток потеснят. Потом еще больше. Можно отодвинуть. Все можно. Но стоит нервов. А порой и денег. Мне нельзя болеть!
Больше всего лоточники боятся простудиться. Из всех невзгод на первом месте простуда, потом милиция, потом инспектора управы. Ментов можно купить. Инспекторов тоже. А простуду — нельзя. Лопата весной, зимой и осенью постоянно жует чеснок. А чтобы убить запах — заедает «Стиморолом», мятными шариками, ирисками, всевозможными жвачками, обертки от которых валяются вокруг его стеллажа. В результате образуется своеобразное амбре, запах канадского енота, и чтобы не отпугнуть клиента, Лопата прикрывает рот рукой в перчатке, густо спрыснутой одеколоном. Он подает клиенту книгу и чуть отступает, старается разговаривать, держа дистанцию, чуть отклоняя корпус назад. Его постоянно меняющиеся позы выглядят даже артистично, он чем-то напоминает фехтовальщика, уклоняющегося от рапиры. Он картинен и забавен в эти минуты, и это нравится клиенту.
Летом арбатский лоточник всегда трезв. Зато зимой и осенью нос его лиловеет спелой брюквой, щеки налиты здоровым багрянцем.
Пить на морозе надо умеючи. Для настроения. По чуть-чуть. Но только не с утра. И даже не с обеда. А после четырех, когда дают о себе знать усталость и морозец. Арбат по-тюркски — преддверие. Почти пригород. И как во всякой прихожей, в том числе и прихожей большого города, зимой здесь стоит сквозняк. Улицу Воздвиженку в торговом мире давно прозвали «Труба». Порой такой взъярится ветрила, что валит как сорную траву столы, стеллажи, зонты. Выдувает из костей последний дух. И тут — хочешь не хочешь — надо прибегнуть к стимуляторам,
Единственный книжный лоточник на Новом Арбате, который пьет раньше четырех, невзирая на время года, на ураганы, на засухи и самумы, на атмосферное давление, — Женька Бульдог. У него есть оправдание — он вечно находится в стрессе. Начинал он с одного лотка от фонда «Народный читатель», теперь у него их три. Приходится нанимать продавцов. Приходят люди случайные: кто торговал аудиокассетами, кто окорочками, кто солнцезащитными очками. Бульдог проводит с ними ликбез. Цены у него всегда плавающие, в зависимости от клиента. В накладной можно написать любую цену — хоть рубль. Если для видимости и проверят менты, то их цена не интересует — была бы печать. Но как научить неофита держать цены в голове на пятьсот книг? Приходится писать на последней странице карандашом. Но клиент клиенту рознь. Кому надо уступить в цене, кому набавить.
— Ты пойми, — учит Бульдог, — торговать надо не книгу, а клиента, его надо танцевать, читать его глаза, смотреть на руки, как раскрывает переплет… Настоящий любитель держит книгу как девушку за талию — в одно касание, а не облапливает. Он никогда не будет и держать, и листать книгу одной и той же рукой. Дороже всех плятят шизанутые интеллектуалы-нувориши. Это тебе не «новые русские» с залитыми жиром мозгами, которые удавятся за лишнюю десятку и ходят с золотой цепью на груди. Может, у него ничего в жизни больше и нет, кроме цепи этой. Богатый человек не вешает цепь на башку для показухи, ему показуха не нужна. Показуха нужна вшиварям-духарям в черных замшевых туфлях с тупыми носками. Ты всегда бери в учет прикид, на шузы мельком кинь взгляд… Вот у меня был продавец из обувщиков, тот мигом переквалифицировался в книжника, отличал влет Китай от Турции, от Германии… Книгу знать хорошо, а важнее — людей. Я «Камасутру» могу скинуть за 200 лоху, потому что ж с него взять, ежели он и есть лох, а «новый русский» больше 300 не даст, он никогда не купит влет, он пройдет по ряду и вызнает цену, а цена, сам знаешь, у нас у всех одна — братская! Но вернется ко мне, потому что я с ним поговорил, а значит, со мной уже есть контакт и можно поторговаться. Для «нового русского» поторговаться — это же кайф, это же принцип жизни, он всегда ищет во всем прогиб со стороны партнера или продавца. А интеллектуал, «оксфордский мальчик», у которого действительно есть деньги, никогда не прикатит за книгами на Арбат на «мерседесе», он приедет на простой «десятке» с одним охранником — водителем… Он купит у меня «Камасутру» за 500. И чтобы не спугнуть, я следующую хорошую книжку отдам ему по закупке за 100, хотя он ожидал; что я скажу 300. И человек раскроется, он купит еще пять, шесть книг, но ты не ломи на все круто, а так, набавь полтинничек, соточку, он и не заметит, но зато приедет к тебе еще пять раз. Он станет твоим клиентом. «Оксфордские мальчики» не жадные, они понимают — это твой бизнес и тебе надо тоже дать заработать. И за то, что он дал, ты должен его чуть-чуть любить, ты должен его всегда ждать, обязательно попроси у «оксфордского мальчика» телефон и предложи выполнить любой заказ, дай понять, что ты будешь страдать от разлуки с ним, будешь томиться до следующей встречи, как до встречи с любимой девушкой. И еще я заметил, что все эти «оксфордские мальчики» — «голубые». Смело предлагай им «Другую любовь» Клейна за 500. Делай ему «влюбленные глаза», пусть мучается загадкой, что, может быть, и ты «голубой», а «голубой» для «голубого» ничего не пожалеет… Ты пойми, продавец морально всегда должен «лечь» под клиента. И если покупатель фашист, ты должен дать понять, что и ты фашист. Если он «патриот», то и ты должен обнаружить в себе «патриота». Перед братками ты должен рисануться бывшим братком, перед игроком казино — игроком, перед вором — блатным. Я вот все могу, не могу только рисоваться, когда ко мне приезжает охранник с бумажкой покупать книги для кремлевских лохов. Был случай, прискакивает на «мигалке» фраер за книгами для Ельцина, черт его знает, почему тому приспичило, а вот взбрендило кому-то присоветовать старику прочесть «Джин-Грин неприкасаемый» Гривадия Гарпожакса. Ты знаешь, кто это такой?
— А как же. Известный молдавский писатель…
— Вот именно. Да нет такого писателя. Это коллективный псевдоним. Написали Поженян, Василий Аксенов и этот… выскочило из головы… Авидий Горчаков. Плод выпендрежа, отрыжка незрелых авангардистов, жаждущих подзаработать на ходовом детективе… В свое время эта вещь наделала шума. Был ажиотажик. Игровая штучка. Не без блеска аксеновской стилистики. Для старых партийцев — это ностальгическая заноза в сознании, веха времени. Ну я и заломил за эту веху три тысячи. Плати, говорю, авансом, а к вечеру достану. Страшный дефицит! Коллекционный раритет… Он уехал, а я кинулся в ЦДЛ, в Союз писателей, в буфет, где квасят опустившиеся писатели и всякая окололитературная шушера, эстетствующие слизняки…