Арбат
Шрифт:
Они отошли в сторонку, а затем, оживленно беседуя, направились к метро. Смутно донеслись слова пирсингоносца:
— А как американские фашисты относятся к вашим американским жидам? Как относятся к эмигрантам-жидам из России? Надеюсь, вы читали книгу Дугласа Рида «Спор о Сионе»?
Фильтруя через лотки московскую публику, они пытались уловить колебания барометра общественной мысли, отследить вкусы не толпы, нет, ибо это бессмысленное занятие, но хотя бы мыслящей интеллигенции в отличие от эстетствующей интеллигенции, завзятых посетителей театров Марка Розовского, Маяковского, Калягина, Вахтанговского театра, которые перед началом спектакля убивали полчасика, прогуливаясь по Арбату. Эстетствующие интеллигенты были малоденежной публикой, их кошельки и портмоне являли жалкий, потертый вид, в них лежали, как небальзамированные мумии, захватанные,
Костя с Игорем Роком не соглашался и считал:
— Многим женщинам хочется именно женской прозы, этого не понять умом, это тяга гормонального свойства. Им нужны не идеи, не озарения плодворного характера, им нужна сама пульсация ткани повествования, микроструктура, проистекающая от женской яйцеклетки, пропитанная ее соками и запахами… Это своего рода читательский лесбос! Наслаждение дамской души дамской же душой. Зачем им мысли? Им нужны разнокалиберные эмоции, вплоть до мельчайших узнаваний в чужом женском своего женского… Такая проза и стихи будут нужны всегда.
И он был прав, неунывающий и наблюдательнейший друг Костя Збигнев. Татьяну Толстую, Марию Арбатову, Оксану Пушкину покупали исключительно женщины. Эстетствующие читатели мужского пола брали до поры до времени Владимира Сорокина «Голубое сало», «Пир», «Роман»…
Спрос на Пелевина схлынул, в неделю уходила одна книжка за полсотни, в то время как Сорокин «шел» по сто рублей. Пять-шесть книг в день. Его почему-то активно покупали работники американского посольства и посольства Великобритании, американские социологи, искусствоведы, театроведы. Они полагали, что это «русский модерн», выбросы лавы ленивой и загадочной русской души, которая всегда непредсказуема в своем квасном брожении. В затяжном брожении прокисающей лавы. Но ведь просыпается же Везувий! Нельзя забывать Помпеи… Русской Помпеи 1917 и 1992 года… Американцы удивлялись, что в неделю русские покупают не больше шести книг Сорокина.
— Скажите, а кого из писателей больше всего любит толпа? — спросил американский кинокритик Даниэль Хэнкс, постоянный покупатель и неутомимый говорун, очевидно приходивший сюда отшлифовывать свой русский.
— Любовь русской толпы непостоянна и непредсказуема, — ответил Игорь Рок. — То она упивается Венедиктом Ерофеевым, покупая в день до полусотни книжек «Москва — Петушки», то жадно требует «Черную свечу» Владимира Высоцкого…
— Ну а если говорить о мыслящем ряде, о хомо сапиенсах, о пульсации вкусов революционной интеллигенции. Что они покупают? — допытывался Даниэль Хэнкс.
— Хомо сапиенсы сюда не приходят, они не покупают книг, — грустно улыбнулся Костя, — а если и забредут, то молча шарят глазами по столам, тихо полистают одну, другую книгу и уходят несолоно хлебавши. Лицо русской интеллигенции сейчас расплывчато и невнятно… Она пребывает в стрессе… Кошелек ее сплюснут временем. Интеллигенты разобщены и сидят дома, штопая носки. Им не до революции… Философов сейчас в России нет, нет борьбы идей. Сейчас писателей-кумиров нет. Есть писатель-середнячок. Он еще не разобрался в жизни и пытается ее угадывать. Он выдумывает новую жизнь, препарируя труп старой жизни совкового периода…
— Что-то я не вижу у вас на столах книг Василия Аксенова! — удивился Даниэль Хэнкс. — Неужели он непопулярен сегодня, этот мастодонт стилистики, этот косящий под молодого боец пера и жонглер словечками. Ведь он вступил в партию Березовского и теперь находится в оппозиции Кремлю? Зачем он полез в политику? Для меня это психологическая загадка. Может, он намеревался тем самым поднять свой имидж в России и на Западе? Привлечь внимание читателей? Так не демаршами же с Березовским. Надо было выдать взрывной остросюжетный роман… Впрочем, он никогда не был сюжетчиком. Но он хотя бы знает современную Россию?
— Он ее не знает, — ответил Костя. — Он приглядывается к ней, принюхивается, он пытается осязать ее на ощупь. Он король стилистики. Но старый, подагрический король. Король шестидесятых. Его читатели состарились вместе с ним. Он не сумел омолодить себя новыми читателями. Америку он знает лучше, чем Россию.
…Василий Аксенов частенько прогуливается по Арбату в компании с каким-нибудь писателем, шестисортным политиком, иногда эта разномастная стайка заныривает в ресторан Центрального дома журналистов.
Иногда он в гордом одиночестве стоит на углу в самом начале Арбата, неподалеку от лотка Кости и с ленивой пристальностью, перелетной улыбкой наблюдает жизнь бомжей, которые кучкуются под навесом у входа в «Интурист» рядом с подземным переходом, но никогда не заговаривает с ними. Сидя на пристенке, бомжи пьют пиво, водку, закусывают объедками из соседнего ресторана «Грузинская кухня». Случается, они прикатывают сюда пятидесятилитровую стальную бочку с недопитым подкисшим пивом, отдавливают клапан и пиво хлещет им в лица, хлещет на прохожих. Жирную веселую пенистую струю пытается поймать щербатым ртом с перебитыми, в шрамах губами Васька Жаба, лидер бомжатника из Мерзляковского переулка, где они обретаются в сыром подвале рядом с мусорными баками ресторана «Грузинская кухня». Их подкармливают за то, что они выносят мусор, моют машины клиентов, метут двор, чистят снег. Пестрое бомжовое братство, что ни день, появляется в обновках, которыми их одаривают жители соседних домов, завсегдатаи казино, ресторана. Бомжи пьют пиво, весело, задиристо хохочут, рассказывают какие-то невероятные истории, порой к ним подсаживаются продавцы ворованных часов, плейеров, видеокассет, очков, паркеровских ручек, уже опустошенных бумажников из дорогой бизоньей кожи… Рязанский говор перемежается с тульским, костромским, вологодским… Менты из ОВД «Арбат» не трогают их, потому что многие бомжи прислуживают ментам, стучат на воров, сексотят, а если нужно, могут подцепить на одежду «клиента» или поставить под днище машины магнитный жучок по просьбе фэсэошников. [1]
1
ФСО — Федеральная служба охраны.
Наблюдающий за бомжами, прислушивающийся к их разговору писатель Василий Аксенов вряд ли знает, что в пяти метрах от него на углу стоит фэсэошник Дмитрий Подхлябаев, всегда дежурящий здесь, на трассе президента, по четвергам, и наблюдает за ним. Откуда ему знать, что это всемирно известный писатель прошлого века? Физиономия Аксенова не внушает ему доверия, и он присматривается: нет ли у Василия Павловича под курткой оружия? Но что говорить о фэсэошнике, у которого на «врагов народа» особый нюх. Увы, сам народ не знает Василия Павловича в лицо. Лицо Аксенова не мелькает на телеэкране в программе «Культура» или на ТВЦ, где частенько привечают Андрея Битова. Диссидент Аксенов остался и сегодня для России диссидентом. Диссидент Битов стал проповедником «новой идеологии рынка» ТВЦ. Но что характерно, Аксенов, прогуливаясь по Арбату, никогда не подходит к книжным лоткам. Может быть, его не интересует уличная книжная жизнь, может, его не интересуют чужие книги, может, он устал от книг…
Зато к книжным лоткам частенько подходит, направляясь от «Дома Ростовых» на Поварской, где расположен Союз писателей СНГ, его председатель — Тимур Пулатов. Он не покупает книг. Он изучает — что издается и что предпочитает публика. За три года, что наши герои стоят на Арбате, он не купил ни одной книги.
— Привет! — кивает он Року.
— Привет! — кивает ему Рок. В 1990 году в Доме творчества писателей в Переделкине они жили в соседних номерах нового корпуса. Пулатов был скромным, малоизвестным в стране писателем, консультантом по узбекской литературе.