Апокриф

Гончаров Владимир Константинович

Поскольку Острихс, находясь в явном затруднении, медлил с ответом на малопонятное предложение «обсудить дела», папаша Дрио счел возможным и даже необходимым продолжить сам:

— Ты ведь здорово огорчил меня, милок! И ты, и этот твой приятель, с которым несчастье случилось… Да сольется его светлая душа с Великой Сущностью!

Острихс решил было, что хозяина, как и его самого, поверг в горе ужасный факт смерти прекрасного человека. Он совершенно непритворно тяжело вздохнул и сумел только убитым голосом подтвердить:

—

Да, да, конечно, я даже высказать не знаю, как мне все это… — дальнейшее застряло у него в горле вместе со спазмом.

Со своей стороны, папаша Дрио, тоже совершенно ошибочно вообразил, что его гость против ожидания быстро уловил суть вопроса, и все дело можно будет закончить скоро, легко и к обоюдному удовольствию.

— Ну, вот и хорошо, малыш! — удовлетворенно констатировал он и неожиданно решил, что пора представиться. — Меня называют папаша Дрио… Может, слышал?

Острихс не вращался в тех кругах, где это имя было хорошо известно и поэтому, смущенно покачав головой, ответил:

— Нет, не слышал… к сожалению…

— Это ничего, малыш! — успокоил его папаша Дрио. — И познакомимся, и подружимся, вот только неприятность между нами утрясем…

— Какую неприятность? — удивленно вскинулся Острихс, — Между нами? Я не понимаю!

— Ну, так ты же сам согласился, милок, что огорчил меня! Вот только что! — заявил хозяин особняка, и лицо его стало быстро утрачивать выражение добродушного балагурства.

— Так это я думал… — несколько неуверенно начал вносить ясность Острихс, — ну… что вы огорчились, узнав… ну, в общем, о смерти Хаардика Фантеса.

— Правда?! — как бы изумился папаша Дрио, услышав эти слова, — Ах, ну да, ну да… Огорчился! Еще как огорчился! Только дело не в этом.

Острихс был совсем сбит с толку, почувствовав в словах своего визави почти не скрываемую издевку, а тот, впервые подавшись от спинки кресла вперед и фиксируя собеседника тяжелым взглядом, продолжил:

— Дело в том, что ты, милок, и твой приятель покойный причинили мне ущерб, ни много, ни мало, миллиона на полтора рикстингов. Да и это еще не все! Убытки продолжаются, потому что «игралки» мои по вашей милости работают от силы процентов на тридцать-сорок. Ясно теперь?

Только теперь до Острихса дошло, кто такой папаша Дрио, и что этот тип с внешностью доброго комика пригласил его не на чай с пряниками. Однако, молодой человек не мог сообразить, что нужно сказать в такой ситуации и нужно ли говорить вообще.

Судя по всему, папаша Дрио пока и не нуждался ни в чьих комментариях к своим словам. Он желал расставить все точки над «i» сам.

— Значит, что? За вами двоими — должок! Ну, а поскольку приятель твой, как говорят, слился с Великой Сущностью, то и весь должок теперь за тобой. Все понятно?

В зимнем саду вновь воцарилось молчание, и опять в уши полезли звуки

перетекающей воды, а также неуместное ни по ситуации, ни по настроению птичье пение. Острихс с трудом вырвался из-под придавливающего взгляда папаши Дрио и посмотрел на Гваара, который за все это время не проронил ни слова, а теперь глядел на Острихса со спокойным интересом, не более. Было понятно, что искать себе союзника в этом человеке совершенно бессмысленно.

Большая пауза, однако, дала Острихсу возможность привести мысли в кое-какой порядок, первый шок от предъявленного ему неожиданного обвинения стал проходить, а где-то внутри начало нарастать чувство протеста. В конце-концов, претензии папаши Дрио не зиждились ни на чем, кроме его собственного мнения! Одновременно откуда-то явились смелость и злость.

— Вы полагаете, — натянутым голосом смог произнести Острихс, обращаясь к папаше Дрио, — что сможете предъявить мне законный иск?

Он сам не понимал, как в таком ужасном положении у него вышла такая складная и такая умная фраза.

Папаша Дрио снова откинулся на спинку кресла, с удивлением отметив про себя, что простым наскоком полностью подавить волю «малыша» и сразу подчинить его себе не удалось. Гваар с любопытством переводил взгляд с одного на другого.

— Вот куда тебя понесло, милок! — тягуче проскрипел папаша Дрио. — Иск ему законный подавай! Я на твоем месте не о законе бы думал, а о справедливости. Есть такое понятие — справедливость. Слышал?

Острихсу вдруг стало ясно, откуда в народном лексиконе взялось это самое выражение — «жить по понятиям». «Ага! — пронеслось у него в голове, — по понятиям, это, собственно, по справедливости… А поскольку справедливость каждый толкует в свою пользу, то и «понятия» эти самые у всех разные. Причем самые правильные — у того, кто в данный момент сильнее… Вот этот… сидящий напротив, сейчас явно сильнее меня, и он мне диктует свои понятия…» В этот момент Острихс раз и навсегда возненавидел всех, кто когда-либо призывал судить «не по закону, а по правде».

— Ты же, милок, не только меня обидел, — продолжал между тем поборник справедливости, — знаешь, сколько людей без куска хлеба вы с Фантесом оставили? Тыщи полторы, я думаю. Или больше? — риторически вопросил он, картинно обратившись к Гваару (тот, понятное дело, авторитетно кивнул). А ведь у них почти у всех семьи. Детишки… У кого-то старики на руках. И все есть хотят! Ну-ка? Сладко им сейчас? А мне платить не из чего! Они это, кстати, понимают и на меня не обижаются. Потому, что о справедливости понятие имеют. В отличие от некоторых. И вот я скажу тебе, милок: и злы же они на вас с Фантесом! По справедливости, заметь, по справедливости! Я вот не исключаю даже, что кто-то из них мог приятелю твоему по кумполу настучать. От обиды, понимаешь?