Анжелика в России

Нуво Анн-Мари

Был он хорош собой и тонок, долголиц, не темен и не рус, немного смугловат. Одет, невзирая на жару в зеленый, подшитый лисицами кафтан, из-под которого выглядывал китайковый кафтанец.

— Да это ж Матюшка, Стенькин кашевар… — громким шепотом сказал Мигулин Миусскому. — Эй! Здорово, Матвей!

Царевич еще больше пригорюнился и опустил глаза.

— Т-с-с… — прижал палец к губам Миусский. — Так надо было. Его царское высочество от врагов в том образе скрывался. А теперь в истинном образе объявился.

Казаки дивились, недоверчиво переглядывались.

— Ладно! Пошли на двор, — поднялся Миусский и, кланяясь царевичу в пояс,

стал подталкивать гостей по одному к двери.

Ждавшие выхода атамана Щербак и Мерешка, обменялись с ним взглядами, и Анжелике показалось, что Миусский досадливо поджал губы. Но это продолжалось мгновение. Щербак и Мерешка захлопотали, приглашая приехавших садиться, раскинули на траве богатый персидский ковер, появилась водка, хозяйка зашныряла по двору, собирая что-нибудь закусить.

— А откуда ж тебе известно, что он истинный царевич? — спросил Миусского Мигулин, устраиваясь поудобнее.

— Сейчас, сейчас… — Миусский указал Мерешке взглядом на Анжелику, и тот сбегал в хату за пуховыми подушками. — Садитесь, милостивая государыня! Окажите честь бедным казакам!

Поддерживая Анжелику под локоть, Миусский усадил ее на подушки, алчно ухмыльнулся:

— И как только тебе, Мишаня, такую красавицу доверили. Ты ж обхождения не понимаешь.

— Ты про царевича давай, про его царское высочество.

— Сейчас, сейчас… Все дело в том, Мишаня, — наставительно сказал Миусский, — что есть на его высочестве природные царские знаки: царский венец, двоеглавый орел и месяц со звездою.

— Дэ ж воно? — вытаращив глаза, спросил один из запорожцев.

— На теле, на правом плече… Особые знаки!

Запорожцы слушали во все уши и смотрели во все глаза. Лишь Мигулин задумчиво крутил темный ус и смотрел в землю.

— Як же ж вин объявывся?

— Э-э, ребята! — и Иван Миусский, нагнетая таинственность зловещим шепотом, начал рассказ. — Жил он на Москве, в палатах царских, как царевичи живут, и пошел раз в палаты к деду своему, Илье Даниловичу Милославскому, а у деда немецкий посол сидит, об делах брешут. Немец предлагает: «Давайте у вас, на Москве, иноземные порядки заведем. Православная вера ваша…» В общем страшные слова говорил. А Милославский уж склоняется, поддакивает, падлюга старая. А царевич возьми и скажи: «Дедушка, не отдавай веру православную немцам на поругание». Но дед ни в какую, вот так невежливо рукой его отвел. Тогда пошел царевич наш в палаты к матери своей, к Марии Ильиничне и говорит: «Вот если б мне хотя бы три дня на царстве посидеть, я б мигом некоторых бояр перевел». А она и спрашивает: «Это кого ж?» — «Да деда моего, Илью Даниловича. Он православную веру немцам отдает». Да-а… А он, Илья Данилович-то, ей, царице, родный отец! Царица хвать за нож! Он — бечь… Она ему вслед кинула и в ногу попала…

— Кому?

— Да царевичу! Царица в царевича ножом кинула, за отца за своего за родного заступилась, который веру немцам отдает. Дошло до вас? Вот. Царевич занемог. Царь ничего не знает. Тогда она наказывает стряпчему Михайле Савостьянову царевича обкормить, чтоб помер. Но тот стряпчий обкормил другого юношу, певчего, который на царевича был похож лицом и в возрасте таком же, положил его на стол, одел в царские одежды. А царевича хранил в тайне три дня, а потом нанял двух человек нищих старцев, один без руки, другой кривой, дал им сто золотых червонных, и те старцы вывезли царевича из города на маленькой тележке под рогожею и отдали посадскому мужику,

а мужик тот увез его к Архангельской пристани. И он, царевич, скитался там многое время и сбрел на Дон, к Стеньке Разину, но не открылся, был он со Стенькою на море, потом кашеваром, имя себе сказывал — Матюшка. А перед тем, как Стеньку взяли, он Стеньке под присягой открылся. Но уж поздно было. А уж после Стеньки приезжал на Дон от царя человек с казною, и царевич ему тоже под присягой открылся. «Ты, — говорит, — меня угадываешь?» Тот говорит: «Угадываю». Дал царевичу денег, а от него взял письмо и повез царю. Вот ждем ответа. Да боимся, что бояре того человека к царю с письмом не пустят.

— Да-а, о це дило! — переглянулись запорожцы.

— Что? Не верите? Пошли, сами у него спросите, — снова вскочил Миусский. — А понравитесь его царскому высочеству, он вам еще и знаки царские покажет.

И опять всей толпою пошли в хату, только теперь Миусский, как галантный кавалер, предложил Анжелике руку.

Царевич сидел в том же креслице, зевал и смотрел в окно. На стук двери он лениво обернулся, поправился в кресле и опустил глаза.

— Ну, ну… — подталкивал остановившихся у двери запорожцев Миусский. — Сами спросите.

Один из запорожцев, сам по происхождению донец, шагнул вперед и снял шапку:

— Кхм… Слышали мы тут от Ивана от Миусскова, что ты называешься царя, значит… кхм… сыном. Скажи, бога боясь, потому что зело молод, истинную правду, нашего ль великого государя Алексея Михайловича ты сын или иного, которые под его царского величества великодержавную рукою пребывают? Многие, понимаешь, тут плуты бывали, и боимся мы… кхм… в обман впасть.

Царевич встал, горестно покачал головой и, сняв шапку, заговорил, давясь слезами:

— Не надеялся я, чтоб вы, казаки, меня страшились, а вижу, что чинится такое. Бог мне свидетель, правдивый сын я вашего великого государя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великие и Малые, и Белые России самодержца, а не иного.

— У нас и знамя царское есть, — суетился Миусский. Он быстро сбегал в соседнюю комнату, вынес два знамени и поочередно развернул их.

Казаки разглядывали знамена, исписанные орлами и кривыми саблями, переглядывались, бросали косые взгляды на утирающего слезы царевича.

— Сомневаетесь? — спрашивал Миусский. — Ваше царское высочество, яви народу православному царские природные знаки…

Царевич плакал и отрицательно крутил головой.

— Ну, просите…

Запорожцы кланялись в пояс и в землю, смотрели жадно. Поплакав, царевич неохотно согласился, и, испуганно взглянув на Анжелику, пошел в соседнюю комнату показывать знаки. За ним толпой пошли казаки и, раскланявшись с Анжеликой, побежал Иван Миусский. Помедлив, пошел и Мигулин. Анжелика осталась, плохо представляя, что творится вокруг.

— Ну, видите? Теперь-то поверили? — слышалось из соседней комнаты.

Казаки вышли. Глубокая задумчивость читалась на их лицах. Они построились, держа в руках шапки, и разом поклонились вышедшему следом, застегивающему воротник царевичу.

— Великое дело! Правдивый царевич! — потирал руки довольный Миусский. — А теперь сядем казаки, выпьем и обсудим, как царевичу послужить. Царевич вас на трапезу приглашает.

Миусский подскочил к Анжелике, подхватил ее под руку и подвел к царевичу, тот робко протянул Анжелике свою руку и повел меж расступившимися казаками во двор, на ковер, чтобы продолжить пир.