Анжелика в России
Шрифт:
— Вот хорошо-то, — радовался Миусский. — Царевич, сокол наш, и маркиза иноземная при нем, вроде как посол…
Расселись. Царевич пристроился на подушки, где раньше сидела Анжелика, сама она примостилась по правую руку от него, слева от царевича сел беспрестанно шепчущий ему что-то на ухо Иван Миусский, Мигулин полулежал рядом с Анжеликой, остальные сели по-татарски в кружок.
Царевич, хотя и был молод, пил вино и водку наравне со всеми, слушал жалобы казаков, обещал заступничество.
— Будет время, найду я верного человека, который
— Будет время и объявится его царское высочество у вас, в Войске Запорожском, — предупреждал запорожцев Миусский.
— Там уж есть один такой, — подал голос Мигулин.
— Кто таков? — насторожился Миусский.
— Да Вдовиченко, пророк и святой жизни человек, будущее угадывает. Самое вам компания.
Миусский сверкнул на Мигулина глазами, но промолчал.
Чаще поднимались кубки и чаши, бессвязнее становились речи.
— Как в родимый дом вернусь, и спрошу у государя для вас, Войска Запорожского, ежегодного жалования по десять аршин кармазинового сукна на три тысячи человек, а так же порох, свинец, струги, ядра и пушки, а также и мастеров, чтоб из тех пушек стрелять, — обещал царевич.
— Вот спасибо, государь, а то совсем уж… Оборвались мы, припасу нету, — жаловались подпившие запорожцы.
— Государь милостив к вам и к Войску Донскому — ласково сказал царевич. — Ежегодно приказывает большое жалование посылать, но бояре оное удерживают. Ну да погодите, я до них доберусь!..
— Этот юноша — сын русского царя? — спросила. Анжелика у Мигулина по-французски.
— Ага. Вроде меня, — по-русски ответил казак.
— Ты Мишка знаешь что-то? — склонился к нему с другой стороны запорожец, говоривший по-русски.
— Ничего я не знаю. Сами думайте, — буркнул Мигулин.
Громче звучали голоса, еще бессвязнее, жалобнее и хвастливее становились речи. Осоловевший царевич пытался приобнять Анжелику, но пугливо оглядывался на Миусского. А тот усердно обхаживал запорожцев, готов был с себя снять и отдать им последнее. Запорожцы опрокидывали в себя целые кубки, только крякали да усы поглаживали. Лишь один из них был задумчив, часто поглядывал на Мигулина, на царевича…
В сумерках он поднялся:
— Ехать бы нам пора обратно по вечерней прохладе.
— Оставайся, — вставая, тихо сказал ему Мигулин. — Завтра нас до следующего городка проводите.
Миусский, не уверенный что запорожцы все и до конца поверили ему и царевичу, тоже просил остаться.
Низкая красная луна выплыла из-за меловой горы. Стемнело. Миусский, обняв царевича за плечи, повел его почивать. Анжелике отвели комнату по соседству с его высочеством. Мигулин пристроился на полу у нее на пороге. Пьяные казаки уснули на ковре, там же, где и пили.
— Зачем вы ходили в ту комнату осматривать этого молодого человека? — спросила Анжелика Мигулина. — Это что, так важно?
— В этой стране очень важно, — медленно,
— Какие?
— Не знаю.
— А что вы видели на теле этого человека?
— На груди его от плеча до плеча восемь белых пятен, будто кто ткнул пальцем. А на правом плече, — Мигулин запнулся, подбирал слова, — широко и бело, как после… лишая.
Последнее слово Мигулин произнес по-русски.
— Это значит, что он царь? Царский сын?
— Не знаю… Не думаю…
Храп спящих во дворе казаков доносился и не давал уснуть. Скоро захрапел и неловко запрокинувший голову Мигулин. Незаметно задремала измученная Анжелика и, как ей показалось, сразу же проснулась. Что-то разбудило ее, то ли звук, то ли видение. Но этого уже не было. Луна поднялась высоко и мертвенно сияла, залив полкомнаты синим светом. Мигулин не храпел, не ясно было, спит он или притаился и вслушивается. Из-за полуоткрытой двери в соседнюю комнату еле слышались приглушенные голоса Миусского и царевича.
— Страшно мне, Иван… Лето, а волки воют. Не по нашу ли душу? — жаловался царевич. — Страшно, Иван…
— За душу не бойся, она у тебя и так погубленная. Чего ж бояться? Кто от ангела своего отрекся, тот… сам знаешь, — шептал Миусский.
— Грех тебе, Иван! Ты же сам… А теперь… А чего волки воют? А?
— Не знаю. Может, дух какой…
— Вот порубят меня, разобьют на колья, как и Стеньку… — дрожащим от слез голосом говорил царевич, — и мой дух будет вот так же… Страшно мне, Иван. Боюсь… Как начнут огнем пытать да на площади руки-ноги рубить… Я молодой еще, страшно мне… Боюсь, не хочу… Что делать? Может, в Туретчину сбежим? Жить там с тобой будем…
— Наша душа погубленная, — гудел и сопел Иван Миусский. — Только и осталось нам попить-погулять на этом свете…
— Боюсь я, Иван, боюсь… — скулил царевич.
Они с Иваном стали возиться и сопеть. Анжелика не понимала ни слова, различала лишь, как скулит и стонет царевич. Она сама заворочалась и увидела, как Мигулин приподнял голову и посмотрел на нее.
Иван и царевич затихли, и на какое-то время установилась тишина.
— Грубый ты, Иван, неласковый, — сонным голосом сказал царевич. — Вот мне б такую царицу, как маркиза эта, меня б враз признали…
— Молчи, дурак! С бабой свяжешься, все дело завалишь.
— Ничего ты не понимаешь. Маркиза настоящая… А красавица, а верхом ездит, не то что наши боярыни толстозадые… Через нее к королю польскому обратиться, чтоб помог. Как Гришка Отрепьев на Москве сел? Через поляков.
— Не выйдет. С поляками сейчас союз.
— Гляди, Миус! Крикну ведь… — капризно сказал царевич.
— Я те крикну! Я тебе такое крикну!.. — зашипел Миусский. — На всю жизнь запомнишь, сколько ее осталось…
— Мое слово крепкое, Иван, — тоже зашипел царевич. — Нужна нам такая… Добудь, а я для тебя… А нет, так я тебе больше…