Анюта
Шрифт:
В лесу сами с собой они часто хохотали от души над своими лохмотьями и придумывали, как подшить старые валенки резиной или подвязать ботинки веревками. Теперь не только не смешно, но противно было смотреть на это убогое рванье. Впервые показалась себе Анюта такой жалкой и уродливой, что захотелось плакать.
Наверное, весеннее солнышко, будоражащий весенний воздух, поезд с беззаботными, счастливыми пассажирами стали виной тому, что Анюте вдруг остро, невыносимо захотелось быть красивой, смелой, хорошо одетой и куда-то ехать и жить, жить! Когда-то же должно наступить ее время!
Как именно ей хотелось бы жить,
И Анюта, сидя на обледенелой скамейке в привокзальном садике, размечталась. Настоящая жизнь, конечно, немыслима без учебы. Она любила учиться и очень хотела стать фельдшерицей или лучше ветеринаром. С животными проще, чем с людьми.
Потом ей вспомнилась синяя рубашка. Суждено ли ей когда-нибудь увидеть его? Она еще не знала, что такое счастье, но очень хотелось стать счастливой.
Предупреждающе загудел паровоз, лязгнули колеса, и поезд медленно покатил, увозя с собой ее мечты. Горько было Анюте глядеть ему вслед. А когда часа через два проходили они мимо хлебозавода в Песочне, у нее разум помутился от сытного запаха горячего хлеба.
– Ой, девки, стены бы глодала, как хочется есть!
– стонала Катя.
– Наедимся ли мы когда-нибудь вволю печеного хлеба? Даже не верится, вздохнула Маша.
Да, конечно, настоящая жизнь не может быть голодной и бедной, подумала Анюта. Об этом она как-то запамятовала, потому что это было что-то само собой разумеющееся. У всех будет одежда и обувь, и есть будут досыта, как до войны. Вот теперь картина хорошей жизни стала полной, и можно было о ней думать. Для нее эта жизнь должна была начаться не позднее нынешней осени. Но до осени еще надо было дожить.
В тот раз им очень не повезло на лесозаготовках. какие они приняли муки! Хозяйка попалась никуда не годная. Бывало, придут они поздно вечером из лесу, мокрые, продрогшие, она не скажет: девки, вы ж подсушитесь, я печку протопила. Ни кипяточку не даст погреться, ни дерюжек на пол постелить. Хата была старая, гнилая, дуло из всех щелей. Спали вповалку, а утром шли в лес в сырых телогрейках.
И работа была не то что зимой. Собрали бригаду из одних молодых девок. Они сами и лес валили, и бревна на себе тягали. В первый раз у Анюты сердце замерло, когда Катя с Машкой вскинули на плечи бревно и потащили. Ей казалось, что она сразу переломится под этим бревном, ни за что не поднимет. А потом подставила плечо, вздохнула - и ничего, выдюжила. Носила как все. Правда, потом у нее целый год не было месячных.
В первые ночи они не могли заснуть, дрожали от холода и проклинали бессердечную тетку. Но через несколько дней так умотались, что падали замертво, забывая о холоде и мокрой одежде. Анюта еле ноги таскала и подумывала, что долго не выдержит. Крепкие, здоровые девчата, не чета ей, и те хорохорились только вначале, тащут, бывало, бревно и хохочут: вот мы какие. Потом что-то приуныли.
Маша с Зинкой уже не мечтали о двойной норме. Тамарка прилеповская сломала ногу на делянке,
Пошла уже третья неделя лесной каторги, когда с Анютой случилась большая беда. Вдруг ее зазнобило, заболела голова. Чтобы не подхватить окончательно лихоманку, задумала она подсушить свои валенки и телогрейку. И с дурной головы сунула их прямо в печку, где лежали приготовленные теткой с вечера дрова, только спичку поднести. Завтра пораньше выну, думала Анюта, втискиваясь между Машей и Катюхой. Что бы она делала без своей Машуньки, всегда горячей, как печка! С ней не окоченеешь.
А рано утром, когда Анюта еще не очнулась, тетка сослепу кинула в печь спичку. Кто-то из девчат, кто с краю лежал, выхватил из огня валенки, когда запахло паленым, но было уже поздно. Обгорели сильно, до дыр. Валенки еще довоенные, бабкины, не раз подшитые и латанные, а все-таки валенки. Анюта даже заплакала: за что ей такое наказание? Девчата стояли вокруг понурившись.
На ее счастье, бригадир оказался человеком: сказал, беги быстро до дому, чтоб одна нога здесь, другая там, переоденешься и в четверг утром чтоб была на месте. Все они обрадовались. Анюта - что дома побывает, отогреется на печке. А девки велели передать своим, чтобы прислали сала, хлебушка или лепешек, а то они до срока не дотянут и домой не приползут. Решили, что с Анюткой приедет Петя, Машин брат, он парень здоровый, поможет довезти харчи.
Анюта обещала все исполнить, замотала ноги тряпками поверх обгорелых валенок и бодро вышла на дорогу. Времени до поезда оставалось достаточно, она была хорошим ходоком, но нынче дорога ее испугала. Она едва семенила по обледенелой обочине и с тревогой думала, что двадцать километров от станции до дому ей ни за что не дойти.
Показался грузовик с лесом, она обрадовалась, замахала руками. А он проехал мимо - и не взял ее! Долго стояла Анюта, глядела ему вслед и не могла опомниться. Слезы сами так и побежали - от обиды, от горечи.
– Зверь! Какой зверь!
– громко причитала она на пустой дороге.
Откуда берутся такие жестокосердные люди! Ведь с ним в кабине никого не было. А он, даже не взглянув на нее, прогромыхал мимо, ничуть не сбавив, словно на дороге не было ни души. Не начальник какой-нибудь, а простой шофер.
Погоревав, Анюта заковыляла дальше. Показалась еще машина, но она пала духом и не верила, что ее подберут. По-сиротски стояла на обочине, не смея поднять руку. И он остановился! Счастливая, влезла она в теплую, пропахшую мазутом кабину, уселась на мягкое кожаное сиденье. Как царица ехала, радуясь нежданной удаче. Вот если бы до дому так.
Шофер попался разговорчивый и все расспрашивал ее. И Анюта неожиданно рассказала ему все-все - про валенки, и про Витьку, и про отца с Ваней.
– А есть у тебя хоть что-нибудь переодеться?
– спросил дяденька.
– Есть у меня еще бурки и ботинки, что Любаша подарила.
Оттого, что нашлось кому рассказать о своем горе и ей чуть посочувствовали, стало намного легче. Выходя у станции, Анюта от души благодарила:
– Спасибо тебе, дяденька! Прямо Бог тебя послал, сама бы не успела к поезду.