Анюта
Шрифт:
Но Любаша не сдавалась. Через неделю уже прислала весточку с одной мокровской знакомой. Вот что сестрица надумала. Их сосед, хороший парень, инвалидом с войны пришел, согласился жениться на Анютке, не по-настоящему, а понарошку, чтобы только вызволить девку из колхоза. На один день приедет она в Калугу, распишется с парнем, а к вечеру уже вернется со свидетельством о браке. Помашет этой бумажкой у Карпа перед носом: прощай, Карпушка, прощайте, лесозаготовки и телятник!
Насте эта затея очень понравилась:
– ну Любанька! До чего придумливая девка! Чего вы кукситесь?
–
– Это же не в церкви перед аналоем стоять. Пошел записался, через полгода отписался, как будто и женатым не был. Сейчас многие так делают. Вон в Козловке Таська Чугунова так сбежала из колхоза, батька ти две, ти три тысячи отдал жениху, а этот парень, видно, без денег, по доброте душевной...
– Узнают про такое дело, могут засудить, - испуганно говорила мамка.
– Да кто ж докажет, ты попробуй докажи!
– хохотала Настя.
Как им не по душе была эта свадьба! Любаша даже не написала, как парня зовут. Наверное, по осторожности. Они, как пуганые вороны, боялись каждого куста, а тут такое непривычное, страшноватое дело. Мало ли что? Анюта решила подождать до весны, раз Карп Василич обещал...
В первый раз они пробыли на лесозаготовках недолго, с месяц. Пригнали их под Песочню, в самые лесные дебри. И как им повезло! Хозяйка попалась хорошая и хатка теплая. Встали они вчетвером на постой к этой бабке, вечером собирались укладываться спать прямо на полу. А она им вдруг и говорит:
– Что ж вы, девки, будете спать на мосту! Вы ж смерзнете. Сейчас мы что-нибудь сообразим.
Настелила им на полатях мешков, дерюг, а сверху прикрыла тулупами. И они хорошо спали, в тепле, а под ними шуршала и тихо вздыхала больная овечка. Утром встали, а бабушка уже топит печку, варит им чугун картошки: ешьте, девки, вволю картох, картох у меня много.
Они получали паек - триста граммов хлеба на день. Маше с Зинкой не хватало этого пайка, они девки здоровые и вечно ходили голодными. Поэтому старались сделать две нормы за день. Выработают две нормы - им дадут по шестьсот граммов хлебушка, они наедятся досыта. А норма была четыре куба в день. Анюта молила Бога, чтоб помог ей осилить одну норму, о двух и не задумывалась.
Хлеба ей хватало. Вечером она аккуратно делила пайку на три части. К бабкиной картошке девчонки жарили сковородку сала. Всем им из дому дали по куску сала. В обед привозили на делянку похлебку. Вот с этой казенной похлебочки можно было ноги протянуть: одна вода, за каждой крупинкой гоняйся с дубинкой. Ну а вечером опять картошка. Анюта заскучала по мамкиным щам и молоку.
Вместе с ребятами-подростками ее поставили на легкую работу - сучья обрубать. С утра до вечера тюкала она топором, до головокружения, до серебряных искр в глазах. Время от времени поднимала голову и видела одну и ту же картину: сосны и ели в белых сугробах. Их заснеженные лапы даже по ночам ей снились. Ей уже стало казаться, что ничего, кроме леса, она не видела в жизни, и родилась здесь, под елкой, и останется навсегда, и присыплет ее снежком.
Пока не пришло отупение от усталости, Анюта любила утренний, нетронутый, не взбудораженный порубщиками лес. Когда он еще жил сам в себе, своей
Но вот врывались они, дикие орды завоевателей. И к вечеру на развороченном снегу валялись обкорнанные столбы, а пышные ветви, еще недавно мягко реявшие над головой, летели в костер или затаптывались в буреломе. И вместо леса оставалась на земле голая, безобразная плешь.
На другой день они губили еще один кусочек леса, покорно ложившийся под топор. В первые дни Анюта чувствовала себя как на бойне, потом привыкла. Ведь без леса нельзя жить - надо строить дома, топить печки, убеждала она себя. Конечно, лес живой и, наверное, страдает. Но мало ли живых тварей убивает человек себе на пропитание. А болезни, войны и прочие напасти губят тысячи людей. И все это сами люди принимают покорно и равнодушно, как обыкновенное течение жизни.
Этими детскими, глупыми мыслями Анюта ни с кем не решилась бы поделиться. Некому было и пожаловаться, что ее заставляют участвовать в этом. Давно она ничему так не радовалась, как последнему дню в лесу. Они собрали свои котомочки, попрощались с бабушкой и, счастливые, зашагали на станцию. Целых двадцать километров отмахали как ни в чем не бывало - домой ведь шли! Думали, все, отработали свое, хватит с них леса.
Оказалось - это было только начало. В марте их снова отправили на лесозаготовки, на этот раз сказали - до самого лета. Анюта затосковала. так не хотелось из дому уезжать, но кто ее спрашивал! По той же дороге снова брели они на станцию, невеселые, смурные. Уже пригревало солнышко и "ушибнуло" на весну, как пелось в песне, но не было у них весеннего настроения, беспричинной радости, молодых надежд. И разговоры все тянулись унылые, безрадостные.
Катя Краюшкина долго терпела, но летом собралась уезжать окончательно: вербовщик из-под Фаянсовой звал на железную дорогу, там новую ветку тянут к Москве.
– Да ты что? На железку ни за что не вербуйся, - отговаривала Зина. Девки пишут, пешком бы домой убегли, да не пускают: работа убийственная, и шпалы на себе таскают, и бревна ворочают, а вечером придут с работы в общежитие - пожрать нечего, дома хоть картошки вволю, а там и картошек нету.
– Хуже, чем у нас, девочки мои, нигде не будет, - со спокойной обреченностью отвечала Катя.
– Вы думаете, я бы куда настрополилась, если б Карп хоть чуть платил на трудодни? Я до того пообносилась - стыдно сказать! Ни одежонки, ни обутки, скоро босиком побегу.
На станции, пока дожидались пригородного поезда, подошел московский, и посыпались на перрон веселые, нарядные женщины из какой-то другой, неведомой им жизни. Они лопотали, приценивались к деревенской снеди, молоку и лепешкам и рассеянно поглядывали на них, оборванок.
Анюте захотелось где-нибудь в сторонке спрятаться и переждать толчею. Она взглянула на себя со стороны, глазами этих женщин - и ужаснулась! Права Катя: что на них надето! Лохмотья, заплата на заплате, ветошки и ризье негодное, раньше бы на тряпки пустили, а теперь в лес - в самый раз. Остатки хорошей одежды берегли и лелеяли.