Анюта
Шрифт:
С минуты на минуту ждали прибытия самого главного поезда. К нему всегда торопились поспеть дубровцы с товаром. Даже громкоговоритель охрип от волнения, объявляя: "Москва - Берлин!" И вот он ворвался на станцию, все сметая на своем пути, этот столичный экспресс. При его появлении местные паровозики и локомотивы стушевались и замолкли. А голосище у него был Анюта даже закрыла ладонями уши и отступила вглубь, к привокзальному скверику, чтобы ее не сдуло, как былинку, или не затоптал народ, ринувшийся к вагонам.
И Настя засуетилась, засеменила к краю платформы, оставив крестного и корзины. Поезд еще
– Тетка, у тебя есть?
– кричали они.
– А чего вам надо?
– хитро отвечала Настя.
И вот уже она ведет их к крестному, а крестный как заведенный повторяет:
– Как слеза, ребята, крепче спирта, на ржице и картошке сделана.
Его окружают плотным кольцом, звенят бутылки, Настя быстро принимает бумажки, отсчитывает сдачу. Анюшечку с ее лындиками чуть не сбили с ног. и молоко расхватали вмиг. Толпа с узлами ринулась к двум последним вагонам и атаковала их. Всего десять минут стоял поезд. Но Анюта успела подойти и украдкой коснуться его. Через день-другой он будет в Берлине, и ее прикосновение долетит туда. Заглянула Анюта и в окно. И таким уютом, загадочным и недоступным, повеяло из этого сумрачного купе, что у нее сладко заныло сердце.
Поезд нетерпеливо вздрогнул и через несколько мгновений унесся, как будто и не было его. Хороший поезд, несколько лет их подкармливал. Напоследок мелькнул хвост. Крестный небрежно махнул рукой:
– Общие вагоны. Доедут до Смоленска, Минска, а на границе их отчепют.
Перевели дух и пошли на базар, где Рокочиха продавала бурки, калоши и Настины корзины. Потом Анюта пригодилась, оставили ее стеречь телегу с лошадью, пока бабы бродили по базару, а Настя отправилась к своей подруге-буфетчице за пустыми бутылками. А крестный пропал куда-то с милиционерами.
Домой возвращались очень довольные, почти счастливые. Только крестный посмурнел. Он потом признался, что в первый раз ему было очень не по себе, как будто стыдно было. Они еще много раз ездили на станцию, и он постепенно привык и уже весело покрикивал: "Ребята, как слеза..."
А Настя всю дорогу ворчала. Все-то ее, сироту, обижали: буфетчице бутылку дай, милиционерам дай, скубэт со всех сторон, за год на поросенка не скопишь. Но бабы дружно вступились за Федотыча: как не угостить милиционеров! Зато со спокойной душой вышли к поезду и все продали. И катят они со всеми удобствами благодаря Федотычу, а без него добирались бы, как раньше, на одиннадцатом номере...
Далеко за деревней встречали их дети, и мамка поджидала у хаты. Анюта весело помахала ей издалека: все бурки проданы, а соль она нынче купила не по тридцать, а по двадцать пять рублей за стакан. То-то радость!
– Молодец Сашка!
– нахваливали бабы.
– Вот кому ни налоги, ни заемы не страшны.
И сглазили, наверное. Настя говорила, что все несчастья только от порчи и дурного глаза. Но мамка не верила в сглазы. Все новые и новые беды она встречала покорно, переживала терпеливо, как болезни, дурную погоду и прочие напасти. А беды у них, Колобченковых, не переводились.
4
С весны вдруг Суббоня стала плохо доиться. Иной раз и стакана не даст, придет с поля пустая. Еле выпоили теленка, последнего
Настя и соседки давали им понемногу молока и одна тетка с Прилеп - за то, что обшивали ее с дочками. Сами они с матерью позабыли вкус молока, берегли теленку. Наконец кое-как выкормили его и сдали. С души камень свалился - по мясу отчитались. Но надо же еще сдавать молоко, триста литров в год наложено. А в конце года обязательно набавят еще сто - сто пятьдесят литров. Умри, а снеси!
Настя давно ругала куму:
– Что ты тянешь, сдавай ты ее поскорей! Корова старая, двенадцатым или тринадцатым теленком, знать? Отжила она свой коровий век, отдоилась.
Но мать все не решалась, словно чего-то ждала. Никто ее не понимал. Одна Анюта понимала, почему она долго не может заснуть по ночам и вдруг принимается жалобно причитать, глядя в потолок:
– С какой душой я ее поведу на бойню? Как я ей в глаза погляжу? Она вместе с нами померзла и наголодалась, дрова на себе возила, огороды пахала. Сколько пережила эта корова вместе с нами!
А для Анюты эта корова была последней живой памятью о довоенной жизни, о старом доме, о бабе Арине. Если б не проклятые налоги, пускай бы тихо доживала Суббоня, давала бы крынку молока, им с мамкой довольно. Такое они могли сказать только друг дружке, даже Настя бы засмеяла.
– Ты дождешься: не сдашь молоко, придут к тебе "толкачи", как к Анюшечке, - то и дело стращали мамку.
– По трое, а то и впятером "толкачи" по хатам ходят, налоги выколачивают. Анюшечка рассказывала: "Пришли, стали у двери, глядят... А чего глядеть, у меня ничего нет, одни дети. Сундуки открыли, рылися повсюду, чего бы отобрать, - во звери какие!" Отберут и у тебя машинку, потом ничего не докажешь и не вернешь. На эту машинку давно уже кое-кто зубы точит...
– Без машинки нам не прожить, - испугалась мать.
– И наконец решилась. Надо было вести корову в Мокрое, сдать на заготскот и получить справку. По этой справке с них тут же снимут налог по молоку. А на деньги, что за Суббоню дадут, можно будет купить хорошую телочку. В Прилепах одна бабка корову продает за четыреста пятьдесят рублей.
– Умные люди давно бы уже свели!
– торопила Настя.
– А вы все надеетесь, что ваша старушка получшеет и помолодеет.
Однажды утром они забратали Суббоню и отправились в Мокрое. Анюта провожала до леса, шла, положив ладонь Суббоне на спину, прощалась. Мамка снова собрала губы в ниточку; в стеклянные, ничего не видящие глаза не заглянуть.
Дальше нельзя было провожать: на ферме коровы заждались. В последний раз обняла Суббоню, припала щекой к бархатной шее. Пошли! Суббоня брела тяжело, вперевалочку, старушка горемычная. На повороте мотнула головой словно кивнула Анюте. Она все поняла, хоть и корова.
Не видя дороги, побрела Анюта на ферму. Весь день носила воду, доила, сгребала навоз, а думы только об одном. Вот как они отблагодарили свою Суббоньку. Сама бы она ни за что не смогла вести ее на убой. А мать стиснула зубы и повела. Что же делать, больше некому.