Анюта
Шрифт:
– Я все равно не пойду на суд, лучше не буду жить, утоплюсь! закричала она. Вырвалась и убежала в хату, забилась под одеяло.
А мать долго ходила размашистыми шагами из угла в угол, все не могла отдышаться, как будто только что примчалась из Мокрого, а то и со станции. Помощь она могла найти только у соседей. Прихватив веревку, но забыв набросить платок, поспешила к куме, забарабанила в окошко.
Настя быстро открыла и, увидев подругу, обомлела от страха. Та протягивала ей веревку с петлей и мычала что-то невразумительное, растерзанная,
– А Боже мой! А Боже ты мой!
– бормотала Настя, пятясь от нее в сенях.
Но тут подоспел крестный и молча отнял у кумы веревку...
И часа не прошло, как со двора выехала подвода и заскрипела по весенней хляби в ночь, в дальнюю, трудную дорогу.
Только под утро дотащились они до районного поселка, когда в маленьких домиках на окраине уже затеплилась жизнь, засветились окошки и вовсю вились синие дымки из труб.
Санитарка в замызганном халате открыла им дверь и замешкалась:
– Что ж мне с вами делать? Дежурный врач пошел домой чайку попить.
Но крестный так на нее рявкнул!
– Сереж, это ты? Чего развоевался?
Это оказалась своя, землячка, с Голодаевки. Совсем другое дело! Тут же приняла и уложила Анюту на мягком кожаном диване, а крестному с матерью позволила посидеть рядом. Пока они разговаривали, пришел старичок доктор, назвал Анюту "голубушкой", положил прохладную руку на лоб. Дядя Сережа долго говорил с ним о чем-то за дверью.
Так началась ее жизнь в больнице, растянувшаяся почти на два месяца. Благодаря доктору Анюта совсем не боялась больницы. Он ей сразу сказал: ничего не бойся, ты здесь в безопасности. И как заговорил, Анюта ни разу не вспомнила про суд, Фроську и лесозаготовки.
И небольшие больничные неприятности она научилась легко переживать. По утрам в палату вступала деловитая и равнодушная, как машина, сестра. Она никому не глядела в глаза и не скрывала, что все здесь для нее на одно лицо. Анюта очень боялась уколов, а кололи ее часто. а сколько она наглоталась лекарств! И ничего, терпела, зажмуривала глаза и стискивала зубы, когда подходила к ней сестра со шприцем.
Зато доктор, Юрий Григорьевич, совсем не больно колол - и при этом рассказывал что-нибудь смешное. Все смеялись, и Анюта смеялась и часто пропускала момент, когда иголка впивалась ей в тело. Она ждала доктора. И он, зайдя в палату, тут же подходил к ее кровати, потому что она лежала у двери.
– Ну что же, Аннушка, - говорил он, взглянув на градусник.
– Тридцать семь и пять - это для нас не температура, это одни пустяки, но ты будь благоразумной девицей, часто не вскакивай и по палатам не бегай. Видишь - и покашливать стала.
И все-таки эта пустяковая температура очень заботила доктора, потому что проходила неделя за неделей, а ее не удавалось окончательно сбить. И кашель привязался надолго. Глядя на Анюту грустными, ласковыми своими глазами, доктор сказал, что придется направить ее на обследование в Калугу. Странные вопросы он
Ее совсем не волновало собственное здоровье, и лежать она, конечно, не могла, как требовал доктор. Только стало ей полегче, как она тут же поднялась и начала расхаживать по больнице. И так тут понравилось Анюте, что даже домой не хотелось возвращаться.
Весело и дружно жили здесь больные, доктора, санитарки и навещающие. Иногда к вечеру столько набегало родни и знакомых, что в тесных палатах было не протолкнуться.
– Это какая-то коммуна, а не больница!
– жаловался доктор Юрий Григорьевич, но ничего не мог поделать.
Здесь лечились жители окрестных деревень, ничего, кроме работы, не знавшие. И теперь им трудно было поверить, что нужно только лежать, пить-есть, беседовать с соседями - и больше ничего не делать. Порадовавшись денька два-три такой жизни, они начинали помаленьку тяготиться бездельем, а потом и страдать без дела. Ходили на кухню помогать поварихам, мыли полы в палатах. Даже дрова иногда кололи сами больные. По вечерам, когда молодки из родильного отделения носили своих ребят в умывальню купать, все бегали глядеть.
Лена, толстая и ленивая поселковая баба, купала своего каждый день, но не по своей воле. Ее "негодяйчик" не засыпал без мытья, так и пищал всю ночь. Поэтому уже с вечера больные похаживали мимо родильного и напоминали Лене:
– Ленка, гляди, мы воду поставили, подымайся купать своего малого, а то он не даст нам поспать.
И Лена, проклиная свою злосчастную судьбу, вставала с постели и шлепала в умывальню. В который раз уже она поминала, как не хотела этого ребенка, и не нужен он ей совсем, и некстати: третий парень; на худой конец, лучше бы девчонку, помощницу.
Анюта любила детскую палату и у рожениц часто сидела в уголке, слушала их разговоры, глядела, как они кормят. Молодки смеялись над ней:
– Нюр, еще наглядишься на своих, они тебе обрыднут, радуйся, пока не навязались на твою голову.
Анюта грустно качала головой: нет, ей никогда не надоест. Когда она брала на руки туго спеленатого, почмокивающего дитенка, у нее даже сердце останавливалось от волнения и нежности. Мягкое, успокаивающее тепло вливалось в нее из крохотного существа. Не может ребенок быть обузой, нежеланным и нелюбимым, думала Анюта, сердито поглядывая на Лену.
Но иногда эти больничные младенцы почему-то напоминали ей Витьку. Она его помнила таким же, в пеленках. И тогда она возвращалась к себе в палату грустная и тихая. Хотелось поплакать. Но за слезами могла прийти самая настоящая черная тоска, особенно к ночи. Анюта боялась сумерек и ждала их с тревогой.
Терентьевна, старушка из ее палаты, скоро стала замечать:
– Ты опять задумалась, Анюта? Не надо думать, дитенок, не думай!
– Как же не думать, баушка, само находит, одно за другим, как клубок наматывается.