Анюта
Шрифт:
– Что же мы с ней делать будем, Александра Ивановна?
– Ой, меня когда так называют, у меня и руки и ноги отымаются.
– Но как же мне вас называть?
– смеялась учительница.
Никому не призналась Анюта, даже матери, почему ей так тяжело в школе. Вот бегают по двору Витькины дружки. Они вырастут, долгая, должно быть, предстоит им жизнь. Вот его класс, и учитель его любимый прошел по коридору. Он всегда Витьку отличал и нахваливал. Парень так любил похвалы.
А на ферме время убегало быстро, голова пустая и бездумная, когда работаешь. Только
Чтобы не тревожить мать, Анюта обещала ей доходить в школу. И скрепя сердце доходила, как на тяжелую работу. В то лето много ее подруг разъехалось по городам. Сначала увезли вербовщики Лизку. Исполнилась ее мечта: вырваться, куда угодно вырваться из деревни. А Танюшку ее мать чуть ли не силком выпихнула из дому. Она правильно рассудила, что оттуда, из города, Танька больше им поможет, в колхозе все равно не платят. И Танюшка со слезами уехала в училище. Не хотелось ей в город, боялась она чужбины смертельно.
С лета Анюта постоянно стала ходить на ферму. Чтобы Фроська не гоняла, решили мать с Настей поставить ее дояркой. Так Анюта окончательно стала колхозницей. И место освободилось: Домна, словно подгадала, в июне вышла замуж за лесничего и уехала в Мокрое.
Свадьбы в те годы случались не так уж часто, поэтому про Домнино замужество говорили долго. Три года пробыла Доня вдовушкой. К ней и молодой парень подбивался с Козловки, но она выбрала пожилого вдовца лесничего. Как говорили бабы, не без умысла. Лесничий получал жалованье, а не сидел на трудоднях. И хозяйство у него было крепкое. Двое пасынков-подростков Домну не испугали.
Только уехала Доня, случилось еще одно важное событие. Любаша родила своего первенца. И назвала его Колей. Это было особенное, любимое имя в их семье. Не только из-за отца. Вместе с Богородицей и Спасителем жил у них в углу, на божнице, Николай Угодник, самый почитаемый деревенский святой. У бабушки Аринушки и отец был Николай, и старший брат, и сын.
Не успела Анюта дочитать известие о том, что в семействе появился еще один Коленька, как мать залилась слезами. Непонятно, радостными или горькими. Зашла Настя и с готовностью присоединилась поплакать. Почему-то эти слезы взволновали Анюту. Она улыбалась, а в глазах защипало.
Хорошо, что крестный вовремя появился с бутылкой Настиной "малиновой" и предложил отметить счастливое событие. Поздравили куму с первым внуком, а Анюту - с племянником.
– Ах, молодец Любашка! Она всю семью восстановит, слышишь, Сашка.
– И даже приумножит!
– И крестный предложил за это новый тост.
– Ну и что ж, что они будут не Колобченковы, а Колесниковы, кровь-то все равно наша, - рассуждала крестная.
У нее давно слезы высохли. Они с дядей Сережей развеселились. И Анюта впервые за долгие годы чувствовала себя счастливой. Только мать все не унималась, плакала и плакала. Но напрасно Анюта тревожилась, это были благодатные слезы. Отплакавшись, мать как будто смягчилась, стала чаще с ними разговаривать, вспоминать про младенца
А через несколько дней крестная, любившая все таинственное, потихоньку от кумы позвала к себе Анюту. Та сразу поняла, что Насте не терпится сообщить ей новость.
– Полдеревни уже знает. и откуда проведали, нечистая сила? Так я решила первая тебе сказать, а то кто из девок ляпнет как обухом по голове.
– и Настя вдруг погрустнела.
Анюта нетерпеливо ее выспрашивала:
– Ну не тяни, крестная.
Она сразу почуяла неладное.
– Ах, доча, кабы ты знала, что твоя мамка утворила, а моя дорогая кума!
– складно, с причитанием начала Настя, а потом, как всегда, быстро, сбивчиво, путано рассказала...
Почти два года тому назад повезла кума молоко в Мокрое; как всегда, зашла на почту к Таське, своей подружке школьной, и Таська потихоньку отдала ей похоронку, значит, уговор между ними был, кума ее попросила, как будет разбирать почту, не отдавать конверт почтарке, а приберечь для нее.
Анюта все порывалась спросить, что за похоронка, на кого похоронка. Но языком не могла пошевелить.
– Доча, милая, что с тобой?
– вдруг запнулась Настя.
– Я, крестная, сомлела, пойду прилягу.
И вот уже Анюта лежит на топчане за печкой, Настя рядом с ней примостилась на краю и не тараторит, а рассказывает тихо и грустно:
– Взяла она эту похоронку и швырь ее в печку, как будто не было ничего, бедная твоя мамка. А мы-то думаем-гадаем, что с ней такое - заболела, надорвалась, прямо обуглилась вся баба.
Но в их деревеньках ничего не утаишь. Может, Таська и обещала молчать, но как тут умолчишь. Сказала своим домашним, а те соседям. Как же обиделась Настя, когда узнала от чужих людей!
– А как же Ваня, крестная? На него ничего не было?
– Любаша с Толиком ищут. Столько писем написали. Твоя сестра кого хошь отыщет, только бы жив был.
Сначала Анюта не сомневалась, что оба они вернутся, потом не позволяла себе сомневаться. А все вокруг говорили: это же надо, из одной семьи сразу двое пропали, как сквозь землю провалились, ни весточки, ни похоронки, где ж им быть живым. И Анюта дрогнула, вера ее стала потихоньку убывать. Поэтому и разговор с крестной ее не насмерть подкосил, как подкосила два года назад похоронка ее мамку.
Ушла нестерпимая боль и при воспоминании о дедовых ямах. После того как крестный ей все правильно и толково объяснил:
– А на войне только так и хоронили. а как иначе? Все в земле лежат, и мы все в нее, матушку, ляжем. Ну и что ж, если одного отпоют, нарядят, в гроб положат, а через неделю забудут. Главное, чтобы помнили.
Анюта думала и день, и другой и согласилась с ним: в земле и в памяти, и в бесконечной жизни без печалей и воздыханий. Еще недавно она о смерти не могла думать без ужаса и отвращения и возмущалась, когда старухи говорили: Бог дал, Бог и взял. А теперь, кажется, примирилась со смертью окончательно.