Антитезис
Шрифт:
— Вот здрасте, — удивился Дима, — а за что их любить? И вообще — кто их любит?
— Простите, я некорректно выразился, — старик досадливо махнул рукой, — вы не приемлете нищих. Вы не испытываете к ним сочувствия, так?
— Ну, — это было определенно так, но Диме почему-то было неприятно в этом признаваться, — да, пожалуй. Мне кажется, они не заслуживают сочувствия.
— Как вы жестоки к самому себе! — покачал головой старик.
Дима опешил так, что просто замер на месте. Старик спокойно шел дальше и, опомнившись, Дима
— Объясните! — потребовал он, догнав шустрого старикана.
— Проще простого. Человек эгоцентричен по природе своей. Подсознательно он всегда уверен, что во вселенной существует только один настоящий человек — он сам. А все остальные — лишь порождение его воображения. Поэтому отношение человека к другому человеку — это отношение его к себе самому, но находящемуся в иной ситуации. Ты не принимаешь нищих, потому что этой судьбы для себя ты боишься больше, чем любой другой. Если бы попрошайничества не существовало вообще, тогда б оно тебе не угрожало, ведь так?
Они спустились в переход, но Дима даже не заметил этого.
— А боишься ты нищеты, потому что вполне допускаешь такой вариант развития событий, когда это ты будешь сидеть на холодном полу перехода, — старик кивнул в сторону сгорбившейся в темном углу фигуры, — в вонючей грязной одежде. И это перед тобой будет лежать картонная коробка с ответом на последний оставшийся вопрос бытия — хватит вечером на бутылку или нет.
Дима зажмурился, пару раз резко вдохнул сквозь сжатые зубы.
— Кто бы говорил, — зло сказал он.
— Почему? — удивился старик. Искренне удивился. Выставил вперед руку, одетую в штопаную трикотажную перчатку
— Во-первых — он загнул большой палец, — уж кому говорить, как не мне? А? А во-вторых — старик загнул все пальцы, кроме среднего, — я-то нищеты не боюсь. Хе-хе-хе.
— Ну и что же мне нужно сделать, чтобы перестать бояться нищеты? — желчным тоном поинтересовался Дима.
— То же, что и с любым страхом, — старик хмыкнул, — боишься чего-то — сделай шаг навстречу своему страху. Увидишь нищего — подай ему. Столько, сколько и сам был бы рад получить.
Дима вытаращил глаза, потом расхохотался.
— Браво! — сказал он, хлопая в ладоши, — брависсимо! Честное слово, я просто восхищен вами. До последней секунды я и помыслить не мог… право же, будь все нищие такими, я бы к ним совсем по-другому относился.
Старик нахмурился и попытался что-то сказать, но Дима не дал.
— Сколько я сам был бы рад получить — это все же жирновато будет, но полтинник ты заработал честно, — веселясь, сказал Дима и полез за бумажником.
— Дурак! — рявкнул старик так, что шедшие вокруг люди замедлили шаг и заозирались. Дима замер с бумажником в руке и кривой улыбкой на лице.
— Дурак, — тише повторил старик, — не нужны мне твои деньги! У меня, слава богу, пенсия какая-никакая есть, да и квартира имеется. Ни черта ты не понял. Как только я перестал быть
— Нет, — сказал Дима, пряча бумажник, — он их все равно пропьет. То, что хозяин не отберет.
— Ты бы пропил? Тогда конечно, пропьет.
— Можно подумать, это от меня зависит, — буркнул Дима, — и вовсе я себя на его месте не представляю.
— Тогда какое тебе дело? Пусть пропьет. Что ты его по себе-то равняешь, раз себя на его месте не видишь? Это тебе — молодому и здоровому — пьянствовать зазорно. А ему больше ничего и не осталось. Так подари ему маленький воздушный шарик надежды. Конечно, один маленький шарик не сможет поднять весь его груз несбывшихся надежд, ну так это и целому дирижаблю не под силу. А так — пусть ненадолго, но человек будет счастлив и безмятежен.
— Все равно это неправильно. Если он совсем безнадежен, пусть пойдет и сдохнет. Нормальным людям денег не хватает, а он… Нечего тут… землю коптить.
Дима засунул руки в карманы и зашагал к турникетам.
— Ну да, тебе-то, с сегодняшней твоей колокольни, кажется, что сдохнуть — лучше, чем пойти побираться. Но ты на это лучше не рассчитывай.
Старик догнал его и пошел рядом.
— Блин, — сказал Дима, — ну понял я, понял вашу мысль. Надоело уже.
— Нет, еще не понял. Вот ты же веришь… даже не веришь, а знаешь, что обязательно достигнешь успеха, так? Что будешь жить в особняке с видом на море, летать на собственном самолете, есть на обед омаров золотыми вилками из серебряных тарелок?
— Ну, — Дима хмыкнул, — это уж чересчур. Можно без омаров.
— Это значит, что твой груз несбывшегося еще не придавил к земле воздушный шар твоих надежд. Следи за ними, тщательно следи. Потому что успеха можно достигнуть в любом возрасте и в любой ситуации. Ты не сможешь упустить свой звездный миг, если не разучишься летать.
— Лучше бы пораньше, — проворчал Дима, — много ли радости стать богачом лет так под восемьдесят?
— Поверьте мне — много.
Дима хмыкнул, отметив, что старик снова вернулся к обращению на «вы», но ничего не сказал. Встал на эскалатор, прислонился к ползущей ленте перил.
— Я в вагоне собирался лекцию записанную послушать, — сказал он, — а то Вирджил мне махом подкинет пару гирек в мой груз несбывшегося.
— Да на здоровье, — сказал старик, — все равно вы едете в центр, а я — домой — на Проспект Вернадского, так что вскоре я вас от своего общества избавлю… Вирджил… был у меня один студент с таким именем.
Дима непроизвольно шевельнул бровью «Студент? Так он преподаватель бывший?» — но вслух ничего говорить не стал.
— Дитя фестиваля, — старик усмехнулся, — мать его в честь отца назвала — Вирджилом. А фамилию свою дала — Наливайко. Так над ним только ленивый не смеялся.