Антитезис
Шрифт:
— Ого, — сказал Дима, — кажется, понимаю.
— Ну вот, ты ж у них был? Тогда понимаешь, что мы им — на один плевок вполсилы. Захотят — в миг прихлопнут, мы и трепыхнуться не успеем.
Дима криво ухмыльнулся.
— Че-нибудь про них нехорошее напечатали?
— Типа того.
Снова хлопнула дверь. Все встревожено обернулись, но это вернулся Сергей.
— Вроде чисто, — сказал он, пожав плечами.
— Товарищ там недавно, — сказал Андрей, — его еще не просветили.
— А, — успокоился Сергей, — но все равно лучше бы…
— А
— Ну, как бы тебе объяснить, — Антон смахнул на пол пачку газет и примостился с краю стола, — ты ж про НЛП слышал?
Дима криво улыбнулся.
— Ну какое НЛП, вы че, мужики? Двадцать первый век на дворе, а вы все эту туфту мусолите. Да это уже лет десять неактуально. Еще про секты вспомните.
— И вспомним, — серьезно сказал Антон, — в свое время. А вообще, не веришь нам, можешь сам убедиться. Ты ж в их главный офис вхож?
— Э! — сказал Андрей, — ты что же, хочешь его отправить…
— А что? — Антон пожал плечами, — хуже уже не будет. Нам теперь туда все равно вход заказан.
Повернулся к Диме.
— Один человек там для нас кое-какой материал приготовил. Убойнейший. Только забрать осталось. Он в главном здании на третьем этаже сидит, в серверной. Володей его зовут. Зайдешь к нему, моим именем назовешься, он тебе флешку даст…
— Не-не-не-не, — Дима отстранился, — во что это вы меня впутываете?
— Да успокойся ты. Во-первых, ничего они тебе сделать не смогут. Ты ж им никаких контрактов пока не подписывал? А во-вторых, я же не прошу эту флешку сразу нам нести. Сам посмотри. Если там просто конфиденциальная информация, можешь все стереть, а флешку выкинуть. А вот если там действительно то, что я думаю… то — сам решай, что с ней делать. Хочешь — забудь, как страшный сон, хочешь — принеси нам.
Дима вздохнул.
— А что там должно быть, на этой флешке?
— Все равно не поверишь. Да я и сам не уверен. Надо посмотреть сначала.
Лукшин пристально посмотрел на Антона, тот ответил твердым, уверенным взглядом.
— Не скажешь?
— Не скажу. Сам увидишь.
— Ну… — Лукшин почувствовал, что обстановка перестала быть дружеской, — так пойду я, наверное?
— Давай, — Андрей улыбнулся и протянул руку, — не пропадай. Куда заходить — теперь знаешь.
Лукшин вышел на Моховую и огляделся. Мимо него, беззаботно и весело, тек поток студентов; Дима стоял в нем, сам себе напоминая хмурый утес посреди бурной речки. Странное ощущение охватило его — ему показалось, что он выпал из этого мира, стал призраком, невидимой неощутимой тенью — настолько сильно настроение окружающих его людей отличалось от его собственного. Он хорошо помнил свои студенческие годы и всегда чувствовал себя своим в любой молодежной компании, но сейчас, оглядевшись вокруг, он вдруг понял, что не понимает идущих мимо людей и чувствует себя среди них чужим. «Вот те раз», — подумал он удивленно, — «неужели старею?». Словно в ответ на этот невысказанный вопрос, кто-то, со словами «Молодой человек!» несильно дернул его
— Молодой человек, — повторил старик, — не поможете на хлеб?
Лукшин резким движением выдернул свой рукав из старческой руки и собрался, как делал всегда в подобной ситуации, молча уйти, но что-то в облике старика отличало его от обычного попрошайки и, неожиданно для себя, Лукшин снизошел до ответа:
— Принципиально не подаю, — сказал он, отворачиваясь. Вопреки его ожиданиям, старик вовсе не отстал, а, наоборот, заинтересовался.
— Могу я полюбопытствовать, почему? — спросил он, и Дима как-то замешкался, сразу не ушел, а потом уже было неловко.
— Потому что мне не нравится попрошайничество как явление, — сказал он со вздохом, полуобернувшись к старику, — и я, будучи не в силах положить ему конец, стараюсь все же не способствовать его распространению.
— Ого, — удивился старик, — нечасто сегодня встретишь умение столь витиевато излагать собственное мнение. Тогда спрошу — почему же вам не нравится это явление?
— Потому что это ненормально, когда кто-то получает деньги «просто так». Попрошайничество есть нарушение закона справедливости.
— Вот как? Осмелюсь поинтересоваться — вы политик или журналист?
Диму странный старик начал раздражать, кроме того, ветер выдул уже все тепло из-под его китайской куртки.
— Какая разница, кто я, — сказал он сердито, отворачиваясь от надоедливого старика — прошу прощения, но, во-первых — я тороплюсь, а во вторых — я замерз.
— Подождите, — старик тронул Диму за плечо.
— Что еще?
— Вы же к метро направляетесь? Не будете возражать, если я составлю вам компанию? Мне бы хотелось продолжить наш разговор.
Дима со злостью повернулся и заглянул в лицо собеседнику, намереваясь сказать «нет» в самой, что ни на есть, резкой и категорической форме. Но встретился со спокойным взглядом светло-серых глаз и как-то разом растерял всю свою злость.
— Или вам моя компания неприятна? — мягко поинтересовался старик.
Дима посмотрел вокруг — на огибающий их безучастный людской поток — и покачал головой.
— Нет. Я не против. Можете продолжать.
— Тогда пойдемте. Мне тоже холодно. И пусть мой холод — скорее свойство меня самого, нежели температуры воздуха вокруг, в такую погоду он чувствуется особенно сильно.
И старик, неожиданным для его лет бодрым шагом, пошел в сторону метро. Дима пожал плечами и пошел следом.
— Давайте вернемся к теме нашего разговора. А именно — к попрошайкам и нищим.
— Я их не выношу, — сказал Дима.
— Ага! — радостно воскликнул старик, — я так и знал. Вы все-таки лукавили, говоря о своем отношении к попрошайничеству, как к явлению. Не-е-т, милейший, корни вашего неприятия отнюдь не в попрании сим явлением законов бытия, корни — в вашем отношении к участвующим в нем людям. Вы не любите нищих!