Антиглянец
Шрифт:
Полицаи зашумели по-французски. Поднялись с мест. Сашу отстегнули от железяки и повели к двери. Он оборачивался:
– Алена, я с тобой, я рядом! Ты меня поняла?! Ничего не отвечай больше, пока не приедет мой адвокат!
Его вытолкали за дверь. Я осталась с Хрупким, который продолжал мучить компьютер, пришивая мне одну статью за другой. Интересно, какое обвинение и по скольким пунктам мне предъявят?
Лаваль с переводчиком вернулись в комнату. Без Саши стало опять жутко, я почувствовала, что устала и хочу спать, плакать, есть, просто молчать. Именно
– Вы делали попытки вызвать полицию? – спросил Серж.
Ну и что говорить?
– Да, думали. Александр хотел. Но телефон разрядился. Не получалось вызвать.
Мой телефон оказался в руках у Лаваля.
– Это ваш телефон?
– Да.
Полицейский что-то нажимал в трубе. Черт, он сейчас увидит, что я ничего не набирала. А имеет ли он право обыскивать мой телефон? Где неприкосновенность частной собственности? На сколько меня теперь посадят? В том, что посадят, я уже не сомневалась. Просто ждала, когда закончится этот кошмар.
– Ваша одежда в багажнике. Зачем вы переоделись?
– Ну, грязная, некрасиво.
Последний вопрос был таков:
– Вы знакомы с Прохорофф, с Михаил Прохорофф?
– Нет, в жизни никогда не видела.
К чему было это последнее – не знаю. Видимо, я вызывала подозрения по всем статьям – как содержанка олигархов и убийца олигархов же.
Я спала, когда кто-то вошел. Даже не заметила, как уснула. Просто провалилась в черную дыру. Теперь в этой дыре появился свет.
– Алена Валерьевна?
Я села на кровати. На шконке – так это теперь называется.
– Да, я.
– Здравствуйте! Алексей Николаевич Толстой-Монте. Я адвокат.
Он протянул мне руку – в первый раз за это время ко мне обращались как к человеку, а не как к преступнице – поэтому я не сразу сообразила открыть свою ладонь. Ладонь у Толстого была сухая и горячая.
– Давайте поговорим, – сказал он, усаживаясь рядом со мной. – Я начну, а потом вы зададите мне вопросы, хорошо? – Он был, как добрый доктор, которому сразу хочется поверить: пусть отрежет чего надо на свой страх и риск, пусть возьмет на себя всю ответственность.
– Хорошо, – сказала я. Я буду хорошей пациенткой. Тем более что у меня уже не осталось сил к активному сопротивлению чужой воле. – А сколько сейчас времени?
За окном я видела сумеречное небо – уже утро, что ли?
– Сейчас 18.58.
– А я думала, что наступило завтра.
– Не так быстро. Итак, начнем с главного. Проблема серьезная, но она решается. Я говорил с Александром Борисовичем… – я подняла голову и посмотрела на него – лет пятидесяти, седой, очень спокойный, – …и составил представление о ситуации. Поясню: по французским законам до истечения периода предварительного задержания, garde а vue, я официально не могу ознакомиться с делом и переговорить с полицией, только с моим клиентом. Поэтому мое представление о произошедшем инциденте базируется на сообщении моего клиента, Александра Борисовича, и сведениях, полученных, так сказать, по неофициальным каналам. И вы, голубушка, надеюсь, сможете прояснить для меня кое-то. Но об этом
Я дернулась. В юридических формулировках мои прегрешения обретали конкретный характер преступления. Уже без эмоций, это, правда, тянуло… на пару лет.
– И что теперь со мной будет?
– Голубушка, не волнуйтесь так, все можно урегулировать. Теперь у вас есть адвокат. Александр Борисович специально просил подчеркнуть в беседе с вами, что вы находитесь под защитой крупнейшей и старейшей адвокатской фирмы «Касфельд». Вы мой доверитель, если у вас нет возражений.
– Нет, да, пожалуйста, я очень рада, спасибо… И что я должна делать?
– Добрейшая Алена Валерьевна, позвольте мне закончить, сказав то, что я намеревался сказать.
– Пожалуйста, извините, я очень волнуюсь.
– Разумеется, голубушка, разумеется. Самый неприятный момент… Мы сейчас не будем вдаваться в подробности, по понятным нам обоим причинам… Но самый неприятный момент – это вопрос с управлением автомобилем. Вы наряду с Александром Борисовичем подозреваетесь в том, что управляли автомобилем «Бентли» в момент аварии.
– Как? Как – я? Почему я? – У меня заколотилось сердце. – Почему меня подозревают?
– Поскольку есть свидетельства… или найдутся, очевидно, что за рулем находилась женщина. Это так. Этот вопрос самый сложный. Пока не будет установлен виновник настоящий. Вы меня понимаете?
– Да. Но не очень.
– Наша с вами задача сейчас – установить характер показаний, данных вами здесь, в процессе дознания. Вы мне поможете?
– Да, разумеется.
И я повторила ему слово в слово все, что я сказала полицейским. И как допрашивали, обыскивали, осмотрели телефон..
– Да… Телефон… Нехорошо… Нехорошо, что одежда была в багажнике машины.
– А откуда они узнали?
– Голубушка, в машине был произведен обыск, разумеется. Это может служить косвенным подтверждением вашего намерения скрыть улики… Думаю, Александр Борисович сам не предполагал, что это может быть истолковано подобным образом.
О боже!
– Но не все так страшно, милейшая Алена Валерьевна.
– А как он, как у него… Где он?
– В такой же камере, как и вы. И очень беспокоится о вашем самочувствии. У вас жалобы есть? Доктор может быть вызван к вам по вашему требованию.
– Доктора не надо. Я не болею пока…
Вдруг я вспомнила. Мама! Родители уже ищут меня.
– Вы знаете, я домой не позвонила. Хотела по мобильному, но они не дали. А офицера просить – ну, что он будет говорить? Вы могли бы позвонить моим родителям, сообщить, что я… Где я…
Что говорить маме, что я арестована?
– Только вы не говорите, где я. Скажите, что самолет задерживается, что у меня телефон сел и вы мой знакомый. Или что другим рейсом полечу, что места не было.
– Голубушка, вы уверены? Может, лучше правду?