Антиглянец

Осс Наталия

Потрясающий эффект. Олигарх из «Списка» превратился в автостопщика, студента с коктебельского пляжа.

В чем прав гламур, так это в том, что одежда превращает обычного человека – такого, каков он есть, – в того человека, каким он хотел бы казаться.

Человека – из того, каким он является, – в того, каким он хотел бы являться миру.

– Первый курс, вторая четверть. Дашь курсовую списать? – хихикнула я.

– Тебе? Ни за что! Хотя… Если поедешь со мной в общагу…

– Сволочь! – Я вытолкнула его из машины.

Мы пересели вперед –

он за руль, я рядом.

– Знаешь, кто мы? Бонни и Клайд!

– Ага, Тельма и Луиза, – поддержала я.

– Ну и Винсент Вега с этим, ну черным, не помню, как его. Проповедник из закусочной. Помнишь, когда они в майках заходят с кейсом? У нас майки не хуже.

– У нас майки лучше!

– Согласен! Ну что, погнали? – И он врубил музыку. Так истошно я не орала со времен школьной дискотеки. Мотив знакомый, слов мы не знали, но это было и не важно.

Мы уже проехали Канны и двигались в сторону Ля Бокка. Когда до поворота к моей вилле Ливия оставалось километра три, до нас донесся вой сирен.

– Бл…дь! – Он быстро выключил радио. Сзади к нам приближалась полицейская машина.

– Почему они за нами едут? – Я испугалась, несмотря на то что рядом был Саша. Я их всегда боюсь – однажды проехала мимо гаишника, не заметив взмаха полосатой палки, а тот устроил преследование, и я страшно перетрухнула. Но у нас можно всегда договориться, а здесь – нет. Тем более, я вообще не знаю французского, Саша говорит, но плохо.

– Алена, позиция такая – ты проезжала мимо, увидела, остановилась. Помогла мне вытащить человека из машины. Мы познакомились. До этого знакомы не были. Довезли его до больницы. Все!

Полицейские обходили нас справа.

– Arr^etez-vous! Arr^etez-vous! – услышала я голос из мегафона.

Он сбросил скорость, притормозил.

– Да, и Насти там не было! Ты вообще ее не знаешь, поняла?

Я ничего не поняла.

– Но как же им объяснить, что авария…

– Адвокат все объяснит!

Мы стояли на обочине, к нам бежали полицейские.

– Ничего не бойся! С тобой все в порядке будет. Я все решу. Только лишнего не говори. Все, с богом!

Он вышел из машины. К нему тут же вплотную приблизились двое, прижали к капоту, защелкнули наручники на запястьях. И повели к полицейской машине.

Тут мне впервые за эти сутки стало по-настоящему страшно. Все, происходившее до этого, несмотря на огонь и кровь, было похоже на фильм, где мне досталась роль героини, счастливо избегавшей смертельной опасности. Меня хранил мой собственный, мой личный острый сюжет. Теперь, с появлением на сцене полиции, я превращалась в жертву. Дальнейшее зависело не от меня. Открылась дверь, надо мной склонился полицейский – худой, с тонким носом и злыми глазами, он говорил резко, жестами приглашая меня выйти. Приглашая – не то слово. Он требовал. Еще немного, и вышвырнет из машины! Я вылезла.

Наручники мне не надели.

Подъехала еще одна полицейская мигалка. Сашу уже сажали в первую. Он оглянулся:

– Алена! Все будет хорошо!

Я под

конвоем тонконосого шла ко второй машине.

– Я знаю! – крикнула я в ответ.

Меня впихнули на заднее сиденье. Ничего себе история!

– Votre passeport!

Я протянула красную книжицу.

– Ce sont eux! Les Russes! – воскликнул полицейский.

Ну да. Мы русские. Те самые.

Было страшно. Я попыталась сосредоточиться на хорошем. Что-то должно быть хорошее в этой ситуации. Вот, нашла – бить хотя бы не будут. Не то что у нас.

Французская кутузка отличалась от райотдела милиции с грубо сваренными решетками, ужасающим туалетом, сифилитическими лицами преступников (я бы без суда приговорила к высшей мере тех, чьи лица висят там под лозунгом «Внимание: розыск!», в ксерокопийном варианте все они смотрелись маньяками и террористами). Тут почище и похоже на офис. Нашу ментуру я посетила однажды, когда украли сумку с документами и надо было писать заяву, а потом в слезах и соплях решать вопрос – «как бы сделать так, товарищ начальник, чтобы паспорт получить завтра». Больше никаких проблем с законом не было.

Меня завели в кабинет. Вслед за мной в комнату вошел юноша лет двадцати и сел напротив – караулить. Портретов президента нигде не было. Зато на противоположной стене я заметила доску с приколотыми к ней детскими рисунками. Значит, ничто человеческое им не чуждо.

Полицейский настороженно смотрел на меня и ловил каждое движение. Так наблюдают за диким зверем, чтобы не пропустить момент, когда он решит на тебя броситься.

– Не ссыте! Не сбегу. Русские не сдаются! – сказала я по-русски – не для того, чтобы его запугать (все равно ничего не понимает), а чтобы себя подбодрить. И в камере буду говорить сама с собой, чтобы не сойти с ума. Сколько меня здесь продержат, интересно?

Господи, родители же сегодня ждут меня, будут звонить… Я представила, что случится с мамой, когда она поймет, что я исчезла.

Я достала телефон. Срочно надо позвонить ей.

Цербер подскочил и выхватил у меня трубу.

– Vous n’avez pas le droit de t'el'ephoner!

– But if I want to call my lawyer?

– Non!

– Ни фига себе у вас тут демократия? Я не могу позвонить адвокату? Идиотизм!

Я замерла на стуле. Ничего не поделаешь. Может, это к лучшему. Что я сказала бы маме – что я арестована?

Где же Саша? Он ведь поможет… Он должен помочь. Одной мне отсюда не выбраться.

Минут через десять явился хрупкий человечек небольшого роста. Они перебросились с юношей парой фраз, после чего малец отдал ему мой телефон.

– Do you speak French?

– No, just English. Or Russian.

Он протянул мне бумагу. Бумага была на ломаном русском.

«Задержаны сроком на 24 часов… Имеете право вызывать адвоката, медицинская помощь в случае нужности. Чтобы уведомить семью, вы можете обратить к офицеру полиции… Срок содержания под стражей может будет продлен по решению прокурора».