Амулет смерти
Шрифт:
Амбалы хотели было тронуться следом за начальником, но он остановил их властным жестом.
Отойдя от жрущей и орущей, раскаленной под сентябрьским солнцем площади, Нбаби не без раздражения повторил:
– Чего же тебе? Что не дает тебе угомониться и присоединиться к людям? Ты сегодня потрудился на славу.
Вместо ответа главный колдун грохнулся вождю в ноги. Такого фортеля Нбаби не видел ни разу за все шестьдесят лет жизни.
Он принялся поднимать соратника по руководству. Все-таки они олицетворяли две ветви власти. Государство было представлено
Каплу дал себя поднять.
– Нбаби, – низко поклонился он, – я хочу жениться на твоей дочери.
Ошеломленный вождь сказал первое, что пришло на ум:
– Так отнеси ей хлопковый цветок! Зачем ты пришел ко мне?
Каллу опустил голову.
– Я отнес ей праздничную похлебку и хлопковый цветок. Она отшвырнула его.
Вождь пристально посмотрел на колдуна, перетрогал у себя на груди один за другим все двадцать пять амулетов и поджал губы. Надулся.
– Моя дочь сегодня родила, и поэтому она стала женщиной. А женщина сама выбирает себе мужчину. Закон предков суров, но справедлив.
20
Грязные кривые улочки дагомейской столицы преобразились в считанные недели. С фонарных столбов взирали на жителей красочные портреты товарищей Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина, Леонида Ильича Брежнева, Патриса Лумумбы, Хериса Ногмы.
Поначалу висели даже портреты Иосифа Виссарионовича Сталина с Мао дзедуном. Дагомейским товарищам быстро объяснили, что они перестарались.
Фасады мало-мальски заметных зданий украсились кумачовыми транспарантами с лозунгами на французском языке: «Да здравствует вечная дружба СССР и Республики Дагомея!», «Слава КПСС!», «Слава Соцпартии!», «Слава братскому советскому народу!», «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться!», «Все на борьбу с контрреволюцией!».
Последние два лозунга в Москве придумали для того, чтобы устойчивость режима Хериса Ногмы казалась внешнему миру еще весьма проблематичной.
Во время первого официального визита в советскую столицу товарищу Ногме растолковали, что дагомейские социалисты с неимоверным трудом пришли к власти в результате народного восстания.
Социалистам противодействуют местные капиталисты, помещики, феодалы и племенная знать. Сторонники Ногмы стоят на зыбкой почве, потому что среди малограмотного населения сложно распространять идеи современного социализма.
Опять-таки языковой барьер. Лишь восемь процентов населения владеют государственным языком. Сделать государственным вместо французского язык племени йоруба невозможно: его не поймут племена бариба, фон и прочие. В свою очередь, язык бариба тоже никто, кроме бариба, не поймет.
Кроме того, африканские языки непригодны для написания лозунгов, поскольку вовсе не имеют письменной формы. Кроме того, в этих языках отсутствуют все технические и все коммунистические понятия. С такими языками материально-технической
Словом, в Международном отделе ЦК КПСС решили, что новая власть Дагомеи должна казаться шаткой. Тогда в мире меньше будут звучать все эти глупости о том, что Соцпартия пришла к власти исключительно благодаря советским десантникам.
Ну что вы! Защитнику трудящихся товарищу Херису Ногме противостоят силы реакции. Немногочисленный сознательный пролетариат Дагомеи отчаянно защищает завоевания Декабрьской революции.
Хотя какие могут быть у реакции силы, если правительственную резиденцию охраняет рота капитана Кондратьева. Как встали в 21 час в памятный день «революции» у парадного подъезда крепкие белые парни, так и стоят. Только меняются каждые два часа.
Плюс патрулируют столичные улицы.
В гараже резиденции старшина роты Иванов обнаружил несколько открытых французских джипов, которыми пользовалась до переворота президентская гвардия.
Теперь на этих машинах расползаются по городу русские парни. В первый патруль капитан отправился лично. Сел за руль и медленно повел джип по проспекту Независимости.
Едва ли не с каждого балкона свешивался национальный флаг независимой республики: от зеленой вертикальной полосы вправо идут желтая и красная полосы.
На желтой полосе – небольшая белая звездочка. Упор на национальную символику придает всякому перевороту характер национально-освободительной борьбы.
Десантники в изумлении вертели головами. Черные прохожие застывали при их виде и сгибались в низком поклоне. Чтобы согнуться, люди прерывали шумную беседу. Уличный торговец прекращал обслуживание покупателя, и покупатель сгибался рядом с продавцом. Впечатление усиливалось тем, что жители столицы были поевропейски одеты.
Капитан даже присвистнул:
– Вот это да! Что скажешь, Серега?
Классные колонизаторы были эти французы. А?
– Сколько уж лет, как ушли, а привычка жива! – одобрил французских колонизаторов прапорщик Иванов.
– Да ты только погляди, – посмеиваясь, продолжал капитан, – не разгибаются, пока мы на добрую сотню метров не отъедем. Вот это, я понимаю, выучка! В вооруженном белом человеке туземец сразу узнает хозяина. Слушай, отчего в нашей Средней Азии не так? Отчего чурки нам не кланяются, а, Серега?
Иванов бешено повращал глазами. Ну что тут скажешь? Да к тому же жара. Солнце так и старается пробить твердую мозговую оболочку. С очевидной изуверской целью: расплавить содержимое кумпола.
– Может, Вась, эти наши узбеки и кавказцы недостаточно черные? Они ж скорей белые, чем черные… А, Вась?
Капитан оторвался от проспекта Независимости и одарил друга тяжелым долгим взглядом. Вернулся глазами к дороге. Потом быстро посмотрел на задние сиденья.
Двое десантников, задрав к белому небу стволы, аж рты пораскрывали. Вдоль тротуаров стояли согнувшись сотни черных людей.
Это не были первобытные жители деревни Губигу. Это было население столицы. Не в галабиях и напаховых повязках, а в пиджаках, шортах, юбках.