Аллигат 2

Штиль Жанна

Первый покупатель оказался придирчивым и оттого неприятным. Хоть и сильного напускного недовольства он не выказывал, но плотно сжатые губы и сведённые к переносице брови должны были сказать продавцу недвижимости о многом.

Хитрит, цену сбивает, — без труда распознала его тактический ход Ольга. Было бы странно видеть обратное.

Но Мануса сбить с толка оказалось невозможно. В то время как покупатель указывал на несущественные недостатки лавки, ирландец, ненавязчиво и льстиво улыбаясь, демонстрировал плюсы, тотчас подкрепляя правоту своих выводов. Видно, не напрасно выбор семьи Рейли

пал на этого проходимца. В его действиях чувствовалась бульдожья хватка, и именно первый покупатель вызвал у него повышенный интерес.

Всё осмотрев, тот поднялся к хозяйке. О чём шла речь, Ольга так и не узнала. Выйдя, он уселся у окна за столик и пил чай с печеньем, любезно поданный Эшли. Наблюдал, как ведётся торговля.

Изучает спрос, — неприязненно констатировала леди.

Последующие возможные покупатели оказались не столь придирчивыми, да и времени на осмотр магазинчика тратили значительно меньше.

После отъезда хозяйки Манус вёл себя сдержанно, ни с кем из продавщиц не сближался, впечатлениями о предполагаемых покупателях не делился.

К концу недели наметились четыре серьёзных претендента. Стряпчему предстояло сделать выбор.

Будет аукцион, — решила Ольга. Каждый желающий приобрести книжную лавку, напишет на листе бумаги своё имя и сумму, которую он готов выложить, и передаст Манусу. Кто предложит больше, тот и станет владельцем.

Несмотря на то, что она последнюю неделю работала по десять часов, состояние здоровья её не тревожило. Беременность протекала спокойно, малыш рос.

Тебе уже два месяца, — погладила она плоский живот и улыбнулась. Если родится девочка, она назовёт её Леова, если мальчик… Леди задумалась. Она хотела девочку: нежную, ласковую, голубоглазую и светловолосую, как Шэйла.

В свой ближайший выходной она гуляла по Лондону с папкой для рисования, но так её и не открыла. Не вдохновляли и не радовали ни по-настоящему летняя погода первых дней июня, ни яркая зелень скверов, ни гомон птиц, ни детские забавы на парковых лужайках, ни весёлый смех детворы и восторженный лай маленьких домашних питомцев. Всё виделось в мрачных тонах. Через несколько дней она станет безработной.

Ольга ждала документы о разводе. Сходила в банк Англии, оказавшийся в десяти минутах ходьбы от дома Сондры, и беспрепятственно сняла со счёта сто пятьдесят фунтов. Купила газету с объявлениями о продаже и сдаче в аренду домов, собираясь заняться поиском будущего жилья.

Было и хорошее. Она получила второй гонорар в пять шиллингов и восемь пенсов за опубликованный рассказ о мышонке и рисунок к нему. «Детская минутка» — так назвала она страничку в «Домашнем журнале», чётко обозначив рамки своего творчества.

Дебора Фостер не стала противиться, решив посмотреть, что из этого выйдет. Имея двух непоседливых детей дошкольного возраста, она оценила их неожиданный интерес к рассказу и обещала мисс Табби подумать над издательством журнала для детей. Ольга вызвалась сделать его макет для начала на четырёх — шести страницах. Но мысли разбегались, витали в другом измерении и никак не хотели концентрироваться на работе, от которой зависел её постоянный доход и будущее благосостояние.

Сондра Макинтайр собиралась в Шотландию. Узнав о печальных

событиях в жизни постоялицы, повторно предложила поехать с ней, отвлечься и сменить обстановку.

Ольга отказалась и загрустила. Ей не хватало советчика. Не хватало друга, которому можно без опаски рассказать обо всём, что мучило. Тянуло выговориться, поплакать, почувствовать поддержку и участие. Почему-то тянуло именно к Сондре: шумной, грубоватой, категоричной и непреклонной.

— Всё, — захлопнула Ольга дневник, ограничившись в нём записями о самых значимых событиях, произошедших за две недели: скупыми и короткими, не занявшими и полстранички.

О том, что случилось сегодня вечером, она пока писать не хотела. Следовало всё обдумать и решить, как поступить.

Она перенесла керосиновую лампу на прикроватную тумбочку, взяла жестяную коробку из-под печенья, стоявшую на секретере, и села на край кровати.

Достала лежащие сверху банкноты, достоинством по пять и десять фунтов стерлингов. Новенькие, хрустящие, 1867 года выпуска. Она настолько привыкла к звону меди, серебра и золота, что бумажные купюры восприняла с трудом. Ольга видела их в обороте и раньше, но не часто, да и не придавала этому большого значения. Банк по первому требованию обменивал банкноты на монеты.

Пересчитала привычные металлические соверены и фунты, составившие две трети от общей суммы — двух тысяч фунтов стерлингов… Богатство.

За что? — задала себе очередной вопрос Ольга.

Сегодня после закрытия лавки Эшли вручила ей корзинку с едой и со словами: «Приказано вам передать», сунула в руки перевязанный шпагатом жёсткий свёрток.

Поскольку её ждал кэб, она воздержалась от распаковки посылки тут же. Всю дорогу ощупывала пакет и сгорала от нетерпения, боясь думать, какой сюрприз приготовил ей Уайт. Он больше не появлялся в её жизни и она успела свыкнуться с мыслью, что её оставили в покое. Если что-то плохое, принять удар спокойно вряд ли получится.

В свёртке оказался плоский клатч: изящный и вместе с тем вместительный, дорогой и очень красивый. Сплетённый из небольших серебряных пластинок, покрытых цветной эмалью с рисунком в серо-голубых тонах, с затейливым витиеватым узором на фермуаре, он больше походил на сумку-конверт.

Из него леди достала бумаги с гербовыми печатями, пачку банкнот, мешочек с монетами, медальон с изображением пожилого мужчины и тёмной прядью волос, позолоченную табакерку с дарственной надписью, лорнет в чехле, два старых письма.

Первым она изучила «паспорт» на имя двадцатисемилетней Авелин Ле Бретон из коммуны Лузиньян, что в местности Вьенна. Женщина являлась дочерью анженского адвоката Клода Бошана и его супруги Анриетты де ла Рюи из семьи нантского судовладельца.

Новые имя и двойная фамилия показались благозвучными. Что же касалось населённого пункта и в какой части Франции он находится, она не знала.

Ольга не ошиблась. Уайт уготовил ей роль француженки-вдовы судебного чиновника-нотариуса Модеста Ле Бретона, умершего месяц назад от чахотки в возрасте сорока четырёх лет. Свидетельство смерти «мужа» имелось, как и извещение о вступлении вдовы в наследство, составившего в денежном выражении чуть более 1000 франков.