Алхимия убийства

Макклири Кэрол

— Передайте господину Верну: он пожалеет, что отказался поговорить со мной о Гастоне.

Я опрометью выбегаю из кафе, дабы не навлекать на себя полицию.

Можно ли себе представить, что человек, произведениями которого я зачитывалась в детстве, обойдется со мной так бессердечно. Он мне за это заплатит — я обещаю. Придет время, и господин Верн будет ползать на коленях и просить, чтобы я его простила.

Когда я останавливаю фиакр, смех разбирает меня, хотя нет видимой причины для смеха. В каком-то смысле я уже начала мстить.

Посмотрим, что он скажет, когда его сходство с безумным убийцей станет достоянием улицы. У него будет сердечный приступ. Я больше не испытываю чувства вины, только надеюсь, что, когда он обнаружит мои козни, нас будет разделять весь Атлантический океан.

С этими мыслями я говорю кучеру, чтобы он отвез меня в больницу Пигаль.

22

Я попросила остановиться, не доезжая квартала до больницы.

Она представляет собой трехэтажное здание из красного кирпича с двенадцатью окнами. «Больницы только для бедных», — говорила мама, когда я была маленькой. Она имела в виду, что доктора обычно приходят на дом. Большую часть медицинских инструментов врач носил с собой в черном ридикюле, так что для пациента в больнице оставался небольшой выбор специального оборудования, если только не нужно было делать какую-нибудь операцию. Бедные и обездоленные оказывались в переполненных больничных палатах, потому что они не могли платить врачу за домашние визиты.

К больнице я подхожу в нерешительности. Когда я лишилась отца в возрасте шести лет, в моей жизни произошла перемена. Я не могла понять, почему на моих глазах увядает сильный, здоровый и замечательный человек и умирает в течение несколько месяцев. Я возненавидела всех людей за то, что они позволили Богу забрать его у меня. Так я узнала, что такое смерть.

Переполненное приемное отделение встречает меня запахом болезни. Большая комната напоминает приют для бедных и бездомных. Два клерка — один из них молодой и, очевидно, новичок, потому что все время обращается за советом к старшему по возрасту коллеге — безуспешно пытаются устроить каждого.

Если я буду дожидаться своей очереди, мне придется провести долгие часы здесь, среди несчастья и горя. Я смело пробираюсь сквозь толпу к конторке и твердым голосом спрашиваю:

— Где доктор Дюбуа?

Клерк постарше не поднимает головы и продолжает записывать симптомы женщины. Он показывает рукой в сторону коридора.

— В хирургической палате. Возьмите губку.

— Мерси. — Нет смысла спрашивать, какую губку и зачем она нужна, он снова с головой в мире организованного беспорядка.

В хирургическую палату ведет большая двойная дверь. Рядом с ней таз с жидкостью, пахнущей уксусом, и губки. Дверь распахивается, и из нее вылетает медсестра. Она отнимает от лица губку и бросает в таз.

— Где доктор Дюбуа? — спрашиваю я.

Она показывает на дверь позади себя.

— Дальше по коридору.

Зловоние,

вырвавшееся оттуда, когда она открыла дверь, — вот причина, по которой нужна губка с уксусом. Я беру ее и вхожу в длинный темный пустой коридор с дверями по обеим сторонам.

Я выбираю третью дверь справа и отступаю, когда открываю ее. Небольшая комната заставлена рядами коек, так что между ними едва можно протиснуться. Одна койка на три-четыре человека, люди лежат на них валетом. На ближайшей к двери койке бледный ребенок лежит рядом с седовласым стариком, похоже, мертвым. Широко открытыми глазами он смотрит в потолок, не мигая, не шевелясь, а муха что-то слизывает с его зубов. С другой стороны ребенка — бредящий в жару мужчина. Четвертый на койке — человек с ужасным кожным заболеванием; он ногтями раздирает себе кожу.

Я отхожу от двери, крепче прижимая к носу губку с уксусом. Появление доктора Дюбуа избавляет меня от необходимости заглядывать в другую палату.

— Доктор Дюбуа, можно поговорить с вами? Мы виделись прошлой ночью на кладбище.

Он вскидывает брови.

— А… Проститутка, которая не проститутка?

— Вот именно. Полагаю, полиция сообщила вам, кто я на самом деле.

— Да, репортер. У меня не было возможности снова поговорить с инспектором, но его начальник, главный инспектор Моран, дал знать, что встретится со мной сегодня.

— Доктор, мне очень нужна ваша помощь. Я оказалась в отчаянном положении. Я иностранка и беспомощна.

Я должна действовать быстро, пока не прибыл главный инспектор. Я надеюсь, что романтической натуре, французы славятся этим, импонирует спасти молодую женщину, попавшую в беду. По всей видимости, он не знает, что минувшей ночью меня арестовали, а мне удалось сбежать.

— Не понимаю, мадемуазель. Чем я могу помочь вам?

— Вы можете выслушать меня? Наедине. Пожалуйста.

— Извините, у меня обход.

— Я задержу вас на одну минуту. Это дело чрезвычайной важности. Поверьте, это вопрос жизни и смерти. Я не преувеличиваю.

— Ну хорошо. Я уделю вам минуту. В больнице негде уединиться, но мы можем пройти в эту комнату.

Зловоние в комнате хуже, чем из сливной дыры у мадам Малон. Это запах гниющей плоти, тот самый, что наполнял хибару немецкого доктора на пирсе. Я вспоминаю Джозефину и удерживаю себя оттого, чтобы не выбежать из комнаты. Меня бросает в нервную дрожь.

Одна стена заставлена больничной утварью, метлами, швабрами и ведрами. В центре комнаты стол с микроскопом, металлическими и стеклянными пробирками, различными контейнерами с химикатами и другое оборудование, а также кофейник на масляной горелке и несколько чашек. У меня не укладывается в голове, как можно пить кофе в комнате с таким запахом.

На полу под столом деревянный ящик с маркировкой отправителя: «Александрия, Египет». Справа от меня часть комнаты занавешена белой материей. Меня разбирает любопытство, что за ней.