Акведук на миллион
Шрифт:
— Дело исключительно приватное, — прошептал он с гнусной улыбочкой. — Мне поручено передать…
Он бросил подозрительный взгляд на бесчувственного Петрушу и, посчитав оного неопасным, протянул мне пачку ассигнаций.
— Взятка?! — спросил я угрожающим шепотом и поднял Петрушину шпагу.
— Что вы?! Что вы?! — Чоглоков замахал руками. — Скромное вспомоществование. Дорога-то до Москвы… мало ли… нужда какая…
— Ни почестей, ни наград, — ничего для себя лично! — громко продекламировал я, пристегнул
Он с удовлетворением улыбнулся и вышел.
— За шпагу прости, брат, — вполголоса бросил я на прощание отныне безымянному молодому человеку, оставленному на волю случая и почтового комиссара.
Яков и Алессандрина обменялись удивленными взглядами, когда увидели меня в новой одежде. К слову сказать, Петрушин мундир пришелся мне впору.
— Господа, время дорого, — бодро заявил я. — Вы готовы немедленно выдвигаться?
— Но я только-только прибыл, — промолвил Чоглоков растерянно. — Чайку бы испить…
— Довольствуйся стаканом воды, — бесцеремонно заявил я. — Отдохнем на следующей станции.
Графиня де ла Тровайола пробралась к каморке и проскользнула внутрь. Из-за двери донеслись скрип и шелест одежды. Я испугался, что она приведет в чувство Рябченко, и поспешил в комнатушку. Алессандрина проверяла Петрушин пульс.
— Что ты сделал с ним? — прошептала она сердито.
— Немного утешил, — ответил я.
— Господи, что ты затеял?!
— Все будет хорошо. Я должен узнать, зачем этого недотепу отправили в Москву. Объект его ревизии как-то связан с приготовлениями заговорщиков.
Послышалось покашливание штабс-капитана. Графиня окинула Рябченко сочувственным взглядом и вышла из комнатушки. Я последовал за нею.
— Лошади готовы, — сообщил почтовый комиссар.
Давешняя зуботычина придала ему готовности обслуживать быстро и по первому разряду. Правда, глаза горели желанием спровадить нас поскорее. Впрочем, тут наши устремления совпадали.
Надворный советник успел расположиться за столом.
— В путь, господа, в путь! — Я подхватил его под локти, заставил подняться и подтолкнул к выходу. — После тебя, милостивый государь, после тебя.
Следом я отправил Репу, шепнув ему на ухо:
— Не пускай его обратно!
Штабс-капитан покинул избу. Я прижал к стене почтового чиновника.
— Вот что, голубчик, — строгим голосом сказал я. — Приятель наш совершенно расхворался. И думать нельзя, чтобы ему куда-то ехать в таком состоянии. Ты уж присмотри за ним, пару дней полечи его водочкой. Это верное средство от любой болезни. А потом уж в Москву отправишь.
Я повернул его руку ладонью вверх, положил несколько ассигнаций и сжал ее в кулак. Денежки зашуршали, и выражение лица почтового комиссара сделалось благостным.
Я
Желтая листва, схваченная инеем, захрустела под ногами. Ко мне приблизилась графиня, и я огляделся. Надворный советник топтался возле обитого синим бархатом экипажа. Вот появился штабс-капитан, показал смешливым жестом, что отлучался по личным потребностям, и с ходу увлек Чоглокова в карету. Я взял Алессандрину за руку, покрыл поцелуями ее ладошку.
— А может, с нами в Москву? — прошептал, касаясь губами ее губ. — Познакомишься с моей тетушкой…
— Графиней Неверовой?
— Да. Правда, старая карга тешится надеждой выдать за меня мою кузину Лизу…
— Ну вот и займись пока своими делами, а я должна вернуться в Санкт-Петербург. Когда все закончится, встретимся у Мари.
— Вот что… — Я на ощупь разделил пополам пачку ассигнаций, полученных от надворного советника, и отдал одну часть графине.
— Откуда это? — вскинула брови Алессандрина.
— Неважно, — улыбнулся я. — Тебе понадобятся деньги. Не волнуйся. Когда закончится эта история, я верну эти деньги в казну.
И мы разъехались в разные стороны: графиня де ла Тровайола на ямщике — в Северную столицу, а мы — в Белокаменную, втроем в собственной карете Чоглокова.
Деньги, полученные от надворного советника, оттягивали карман. Безусловно, взятку дали за то, чтобы я не слишком глубоко совал нос. Беда заключалась в том, что я не имел ни малейшего понятия, куда именно не должен его совать.
Не проехали мы и версты, как я вспомнил, что не проверил карманы позаимствованного мундира. Пошарил — они оказались пусты.
— Господа, нужно вернуться, я совершил оплошность. Обронил документы — и паспорт, и подорожную, — верно, в почтовой избе.
— Возвращаться — плохая примета! — посетовал Репа.
— Так не в тюрьму же, — буркнул я и вскинувшему брови Чоглокову пояснил: — Шучу.
— Эх, говорил, что нужно чаю испить, — вздохнул тот.
— Пожалуй, испьем, — согласился я.
Почтовый комиссар сидел, привалившись к стене, и при моем появлении даже не шелохнулся.
— Пяти минут не прошло, а уже успел до бесчувствия набраться, — проворчал я.
И сам на себя удивился: чего злюсь? мне же на руку!
Я заглянул в комнатушку к Рябченко. Прикрытый тюфяком Петруша лежал на скамейке, как его и оставили. На полу валялась бутылка, мало того, что опорожненная, еще и разбитая. Рябченко почивал, безвольно обронив левую руку на пол.
— Похоже, бить по голове не нужно, — буркнул я. — Но потревожить придется.