Акведук на миллион

Портной Лев Михайлович

Оба гайдропа зацепились за деревья, веревки натянулись, и розьер устремился вниз. В эту минуту появилась открытая бричка. Пара лошадей бежала неспешной рысью, трезвонили колокольчики. Развалившись на сиденье, дремал укрытый медвежьей шкурой путешественник. Сверху я видел его черную треуголку. Ямщик весело насвистывал.

Решив, что силы мои вполне восстановились, я взял трубу и дунул в нее изо всех сил. Над лесом раздался рев. В оркестре роговой музыки каждая труба берет только одну ноту. Бог не наделил меня способностью к музыке, и я не знал названия ноты,

издаваемой этой трубой, но решительно этот звук придумал сатана. Уж точно не ангелы.

— Что ты делаешь?! — одернула меня графиня.

— Веселюсь! — ответил я.

Ямщик глянул вверх. Я протрубил еще раз и помахал рукой.

— Матерь божья! — завопил мужик и натянул поводья.

Лошади заржали и остановились. Путешественник скатился с сиденья. Он успел высвободить руки из-под медвежьей шкуры и, придерживая треуголку, нервно оглядывался по сторонам. Ямщик глядел на нас и истово осенял себя крестами.

Я же увидел, что если бричка немедленно не проедет вперед, то мы грохнемся на нее сверху.

— Пошел! Пошел! — заорал я мужику. — Что мандибулу [27] развесил?! Вперед проезжай!

Мужик не шелохнулся. Надеясь пробудить его, чтобы стеганул кнутом лошадей, я в третий раз подул в трубу. Ямщик спрыгнул с козел и бросился напролом в чащу леса. А его наниматель поднял голову и заорал истошным голосом:

— А-а-а!!!

В следующее мгновение гондола приземлилась прямо на бричку. Раздался грохот, треск, лошади заржали, откуда-то снизу доносились отчаянные вопли незнакомого путешественника. Лошади понесли, но запутались в канатах, и опустившийся шар преградил им дорогу. Несчастные животные так стремились вырваться из пут, что тяжелая гондола опрокинулась набок. Графиня вывалилась на землю, а я успел заметить, как жаровня падала прямо на Алессандрину… В последний миг я успел обхватить ее, и мы откатились в сторону.

27

Мандибула — от лат. mandibula — нижняя челюсть.

— Повеселился? — фыркнула она, поднявшись на ноги.

— Ух ты! — выкрикнул я.

Из брички доносились нечленораздельные причитания и утробный вой котенка Розьера. Я повернулся и застал такую картину. Незнакомец в зеленом мундире какого-то финансового ведомства упал на колени и бормотал что-то несвязное, уставившись обезумевшими глазами на огромного, исполненного очей золотого льва. Лев взирал на кающегося грешника с суровым величием. Вместо треуголки на путешественнике, вцепившись когтями в его голову, восседал черный котенок.

— Эй, милостивый государь, не бойтесь. — Я взял незнакомца за руку.

Он повернулся, и тут уже я испытал шок — на меня взирала не вполне трезвая физиономия Петра Ардалионовича Рябченко. Он не мог узнать меня, поскольку в тот единственный раз, когда мы виделись, он был намного пьянее. Однако в глазах Рябченко мелькнуло некое осмысление. И я испугался: а вдруг все же узнает?! Может,

он как раз из таких пьяных дел мастеров, кто пить пьет, а разума теряет куда меньше, чем кажется со стороны?

— Алессандрина, ты справишься с лошадьми? Постарайся освободить их, но чтоб не понесли! — крикнул я.

Графиня отвернулась, а я трубою для оркестра роговой музыки огрел Петрушу Рябченко по голове.

Глава 12

— Вообще-то лошадьми заниматься более подобает мужчине, — язвительным тоном заметила Алессандрина.

— Ты сама выступала за равенство полов, — возразил я. — К тому же этому господину плохо.

— А я знакома с медициной, — парировала графиня.

— Извини, я крайне ревнив.

Петрушину шпагу я на всякий случай задвинул под медвежью шкуру. Туда же забился котенок и с неодобрением наблюдал, как я обыскиваю Рябченко.

— Что ты делаешь? — окликнула меня Алессандрина.

— Нашел кое-что, — сказал я, обнаружив в кармане Петруши фляжку.

Выдернул пробку, понюхал — так и есть, водка!

— Господи, чем это его так? — воскликнула графиня, увидев кровавые ручейки, пересекавшие физиономию Рябченко.

— Не волнуйся, всего лишь кошачьи царапины.

Петруша приоткрыл глаза и пробормотал что-то нечленораздельное. Я обнял его за плечи и приложил к его губам фляжку. Он с готовностью зачмокал. Я наклонил сосуд, и Рябченко с жадностью стал поглощать содержимое.

— Чем ты поишь его? — Алессандрина заподозрила неладное и требовательно протянула руку. — Дай сюда!

Я поднес фляжку ей, она потянула носом и поморщилась:

— Это же средство для наружного применения! Протри его раны…

— Может, в Италии и для наружного! — огрызнулся я. — А в России это утешительное средство. Поверь, это именно то, что ему сейчас нужно.

Я позволил Рябченко еще раз приложиться к сосуду. Он сделал три глотка и отвалился на подушки. Я накрыл Петрушу медвежьей шкурой. Котенок Розьер, недовольный соседством с изрядно захмелевшим субъектом, выпрыгнул на землю. А мы принялись распутывать экипаж, шар, гондолу и лошадей.

— Нужно будет послать сюда людей, — сказал я. — Привести в порядок розьер и снова поднять его в воздух.

— Глупости! — фыркнула графиня. — Я должна вернуться в Санкт-Петербург. Страшно подумать, в каком скверном положении оказался профессор. Генерал-губернатор сживет его со свету. Вся надежда на княжну Нарышкину! Надеюсь, ее заступничество позволит нам унести ноги из России подобру-поздорову.

— А я? — Мой вопрос прозвучал наивно.

— Ты? — Алессандрина на мгновение задумалась и сказала: — Я попрошу княжну, чтобы она и за тебя замолвила словечко.

— Э-э-э… я не в этом смысле…

— А в каком? — приподняла брови графиня.

Уязвленный, я продолжил распутывать бричку. Затем мы сдвинули сдувающийся розьер в сторону от колеи. Благо, места свободного оказалось достаточно.

Возник спор по поводу направления движения. Графиня настаивала на возвращении в Санкт-Петербург.