Агентство «БМВ»
Шрифт:
В этом смысле бесцветный, невзрачный Серебряков обладал подлинным талантом. Одетый в потертое серое пальто из драпа времен товарищей Брежнева и Черненко, в каких щеголяло тогда полгорода, он растворялся в толпе, не привлекая к себе ни малейшего внимания. Люди проходили, глядя на него и его не замечая, будто он был стеклянный.
Главное, чтобы это корыто завелось, — пробормотал новоявленный человек-невидимка, усаживаясь за руль и вставляя ключ в замок зажигания. Предварительно он вынул из кармана и засунул под сиденье пистолет ТТ с накрученным на ствол глушителем. Опасения Серебрякова не оправдались — «четверка»,
Прежде всего Серебряков отправился на 1-ю Железнодорожную. Там он вылез из машины, тщательно запер за собой дверь и двинулся на разведку. Поскольку все дороги, как известно, ведут в Рим, Серебряков не миновал знаменитых в этих местах ларьков и не преминул заглянуть в закуток у бетонного забора, где собиралось самое изысканное общество из окрестных домов. По случаю субботы клуб под открытым небом был переполнен, и свободного ящика, чтобы присесть, Серебрякову не досталось.
Впрочем, такая мелочь не способна была поколебать спокойствия духа человека-невидимки. Купив пару бутылок пива, он зашел за киоски и присел на корточки рядом с незнакомым ему человеком в точно таком же вытертом, как и у него, сером пальто. Если появление Канустинской местными обитателями было замечено сразу, то на Серебрякова, как всегда, попросту не обратили внимания, и он получил возможность наблюдать и слушать.
Человек-невидимка отлично знал, что из потока никому не нужной галиматьи всегда можно извлечь рациональное зерно. Требовалось только одно — терпение. А терпения Серебрякову было не занимать. К тому же он сидел на корточках, а это позволяло ему с легкостью менять свою позицию и перемещаться в то место, где вспыхивал разговор, который мог в той или иной степени его заинтересовать.
Медведев вчера Василь Егорыча замел, его была очередь. Оштрафовал на двадцать рублей. Потом отпустил под честное слово — Егорыч сбегал, у Митяя занял, принес — тогда Медведев снова его отпустил — уже окончательно.
Хорошо Егорычу — теперь старлей его недели две трогать не будет — это уж как пить дать.
А теперь чья очередь? Сегодня суббота, самый у Медведева рабочий день.
Чья, чья? А твоя — не хочешь?
Тьфу ты, блин! У меня не то что двадцатника — пятеры нету.
И откуда это, интересно, у Митяя бабки?
А у него теперь торговка живет — комнату снимает. «Щирая» такая хохлушка с рынка. И деньги платит, и квартиру убирает — благодать! Митяй как сыр в масле катается. А уж когда квартирантке посылка из самостийной Украины приходит — все больше самогон да сало — Митяй дня по три из квартиры ни ногой — дома сидит, празднует.
Хорошо, твою мать, когда лишняя жилплощадь есть. Жируй себе, и бутылки собирать не надо.
Не скажи, от бутылок еще никому вреда не было. Нынче пиво дешевое, вот его и пьют помногу. Оттого, блин, и стеклотары пустой завались. Да и скучно дома-то сидеть без дела. Вышел, набрал два-три пакета, сдал — вот и деньжата на водку есть, и вроде как на работу сходил.
Старый хрен Авилов тоже квартиру сдает. А сам к дочке переселился. Теперь там гульбарий устраивает.
Серебряков насторожился и мгновенно перенес свое пиво и задницу поближе к мужику и к еще не старой, испитой кошелке,
И кто же на его халупу польстился?
«Халупу»! Сказал тоже. У него двухкомнатная.
Лафа Авилову. За двухкомнатную небось ему штука-полторы набегает. Кто снял-то?
Да художник какой-то. Молодой красивый парень.
Азебарджанец, поди, или еще какой — с Кавказа?
Не похож. Рожа наша, отечественная, да и по-русски говорит чисто. Одно только странно — квартиру-то снял, а бывает на ней редко — в аккурат когда его дружок приезжает: всякий раз на такси или на частнике — видать, у него бабки водятся.
Ясное дело, гомики. Сняли квартирку для свиданий и теперь милуются там.
Тьфу. Житья от «голубых» не стало.
Серебряков выждал немного в надежде, что о квартире номер четырнадцать скажут что-нибудь еще, но, поскольку продолжения не последовало, снялся с места и неторопливым шагом проследовал к дому № 18, чтобы, так сказать, сделать рекогносцировку.
Серебряков был человеком предусмотрительным, а потому заранее желал знать, с чем ему предстояло иметь дело. Двор ему очень приглянулся — в случае необходимости здесь было где укрыться, чтобы вести за подъездом наблюдение, и куда уходить, если бы того потребовали обстоятельства. Покончив с осмотром, он подошел к подъезду и присел на деревянную лавочку — прибежище старушек. Достав из массивного серебряного портсигара сигарету, чиркнув колесиком зажигалки и прикурив, Серебряков принялся ждать.
Ждал он не Серегу и тем более не Кортнева, а какую-нибудь словоохотливую бабушку, которая — по его расчетам — должна была выплыть из дому по причине субботнего дня и хорошей погоды.
Бабушка не заставила себя долго ждать. Дверь подъезда распахнулась, и из его недр важно вышла старушка с полиэтиленовым пакетом в руках.
«Прекрасно, — подумал Серебряков, — наверняка вязать собирается — а это надолго. Может, толкнет мне что-нибудь интересненькое».
Словоохотливая старушенция завязала разговор первой.
Отличный сегодня денек выдался, — произнесла она, обращаясь к своему единственному слушателю — к Серебрякову.
Тимофей, хотя имел внешность человека вполне тупого и заурядного, таковым на самом деле не являлся и поддерживать разговор умел, причем в любой компании. Для начала он полез в карман пиджака и предложил старушке большую и дорогую конфету «Мишка на севере».
Я — двоюродный племянник Авилова, — представился он, — приехал из Архангельска. Звоню ему в дверь, звоню, а никого нету. Может, вы его видели? Он — мужчина почтенного возраста, пенсионер, из дома надолго не отлучается. Разве что за хлебом вышел? — Серебряков выжидающе посмотрел на свою соседку.
Ну, мил человек, не знаю, как тебя звать-величать, — сказала соседка, разворачивая конфету и устремляя благодарный взор на слушателя, — не ко времени ты из своего Архангельска прибыл. Спасибо, кстати, за конфету — таких на нашу пенсию не купишь. Дядя твой, Авилов Александр Евлампиевич, с квартиры-то съехал. К дочке своей подался… Да… А вместо себя — жильца пустил. Молодого, знаешь ли, такого парня… Да. Дворничиха говорит, что он, должно, художник — потому как в мусорном баке много всяких бумажек теперь валяется с рисунками, а прежде, стало быть, ничего подобного не было… Да. Серебряков сокрушенно покачал головой.