Афродита
Шрифт:
— Ты мне нравишься! Хорошо, я пойду с тобою!
— Так-то лучше, но ты пойдешь с нами обоими. Мой приятель тоже не прочь получить удовольствие. Идем, идем — с нами ты не соскучишься.
Куда ее вели? Она не знала; но ее влекла животная грубость этого матроса. Она сбоку поглядывала на него, напрягала ноздри, чтобы ощутить его запах, — так сучка принюхивается, почуяв запах кобеля. На ходу она норовила прижаться к нему, чтобы ощутить его сильное твердое тело.
Они торопливо миновали темные кварталы. Кризи не представляла, как можно находить дорогу в этой кромешной тьме, откуда она сама никогда бы не выбралась. Над темной путаницей улочек простиралось бледное небо, залитое лунным светом.
Наконец они вернулись на улицы, которые были
Вдруг издалека донесся неясный шум, который постепенно превратился в грохот повозок и стук, перебиваемый громкими голосами. Кризи поняла, что они приближаются к торговой площади Ракотиса, где для спящей Александрии собирались припасы и продукты на грядущий день.
Они прошли меж повозок с овощами, корнями лотоса, меж корзин с оливками, фруктами. Кризи на ходу зачерпнула пригоршню фиолетовых ягод и съела их.
Наконец она приблизилась к какой-то низенькой дверце, и матросы начали спускаться по узкой лестнице, поддерживая Ту, ради Которой были украдены Настоящие Жемчужины Анадиомены.
Кризи очутилась в огромной зале, где меньше полутысячи простолюдинов проводили ночь за желтым пивом, поедая фиги и лепешки. Между ними сновали женские фигуры, чьи черные волосы были украшены лишь цветами, и одежда была самой убогой: красные или голубые набедренные повязки. На некоторых вообще ничего не было. Эти бедные девушки не имели ни крова, ни дома, за остаток лепешки или глоток пива они платили мужчинам своей наготою. Многие держали завернутых в лохмотья младенцев. На пустом пятачке кружились шесть танцовщиц-египтянок, три музыканта били палочками в кожаные днища тамбуринов.
— О, конфеты из миксеры! — вдруг радостно воскликнула Кризи и тотчас накупила их полные пригоршни.
Однако внезапно у нее закружилась голова от вони, которая царила в этом людском муравейнике, и матросам пришлось на руках вынести ее на улицу.
Глотнув свежего воздуха, она пришла в себя.
— Куда вы еще собираетесь? Я уже не могу идти. Нет, я не сопротивляюсь, сами видите, что на все согласна! Но умоляю — найдем побыстрее, где можно лечь, иначе я просто упаду посреди улицы!
Вакханалия у Бакис
Когда она снова очутилась у двери Бакис, все ее тело сладко ныло в истоме удовлетворенного желания. Плоть ее торжествовала!
Недовольные морщинки на лбу разгладились. Уголки рта трепетали в улыбке. Единственное, что слегка портило удовольствие, это ломота в пояснице. Она медленно поднялась по ступенькам и переступила порог.
С той поры, как Кризи покинула зал, чинная вечеринка переросла в оргию, и эта оргия разгорелась, точно пламя.
Здесь появились какие-то молодые люди, для которых двенадцать обнаженных танцовщиц стали легкой добычей. Пол был усыпан обрывками увядших венков и смятыми цветами. Бурдюк вина из Сиракуз опрокинулся в углу, и пол заливала золотистая река.
Филодем, разорвав одежду Фастины, ласкал ее, нараспев читая посвященные римлянке стихи:
Вакханка! Ах, я изнемог! Твой круглый розовый задок — Весь как раздвоенный инжир — Навек меня заворожил! О ножек милых совершенство, О бедер шелковых блаженство, ОПеревод Ю. Медведева.
Сезо лежала прямо на столе, среди рассыпавшихся фруктов и, окуная сосок своей правой груди то во фруктовое мороженое, то в разлитое египетское вино, невнятно повторяла, полузакрыв помутившиеся глаза:
— Пей, мой малыш. Тебя мучит жажда? Ну так пей, мой маленький!
Афродизия в кругу мужчин отмечала окончание последней ночи своего рабства необузданным развратом. Следуя традициям александрийских оргий, сперва она отдалась сразу трем любовникам, но на этом дело не кончилось: до исхода ночи она должна быть снова и снова доказывать, что достойна сменить звание рабыни на звание куртизанки.
Нократес и Фразилас, уединившись за колонной, неустанно беседовали о преимуществе Арсезиласа перед Карнеадом. На другом конце зала Миртоклея защищала Родис от слишком настойчивого гостя. Завидев Кризи, подруги бросились к ней.
— Уйдем скорее, Кризи. Теано остается, но мы уходим.
— Я тоже остаюсь, — сказала куртизанка.
И, взойдя на ложе, осыпанное розами, она легла навзничь.
Смех и звон монет привлек ее внимание: это Теано изображала Данаю, предающуюся любви с золотым дождем. Роль Зевса здесь исполняли золотые монетки, которыми Теано утоляла свою похоть. Бесстыдство девушки лишь забавляло гостей, ибо в те блаженные времена гром небесный еще не поражал за насмешки над Вечным и Бессмертным. Впрочем, представление закончилось довольно печально: брошенная кем-то монетка попала девушке в нос, ободрав его до крови, и Теано разрыдалась.
Чтобы ее утешить, придумали новое развлечение. Две танцовщицы притащили в центр залы огромный позолоченный чан, доверху наполненный вином. Какой-то гость, легко схватив Теано за ноги, окунул ее в чан с головой, и она, захлебываясь вином, вся дрожала от хохота.
Эта затея имела такой успех, что все гости собрались вокруг и разразились аплодисментами, когда Теано вынырнула из чана и стало видно ее раскрасневшееся, мокрое от вина лицо и хмельные, блаженные глаза. Особенно веселилась Бакис. Еле дыша от смеха, она простонала:
— Зеркало! Принесите зеркало! Пусть Теано поглядит на себя!
Афродизия подала бронзовое зеркальце.
— Нет, — отмахнулась Бакис. — Подайте ей зеркало Родописа. Зрелище стоит того!
В то же мгновение Кризи была уже на ногах. Кровь прилила к щекам и тут же отхлынула. Кризи замерла, похолодев, не в силах унять колотящееся сердце, уставившись на дверь, в которую вышла рабыня. Казалось, это мгновение решает ее дальнейшую судьбу. Надежда сейчас рассеется или...
А вокруг шумело празднество! Венок из ирисов, брошенный кем-то, слегка задел ее лицо, оставив на губах горьковатый привкус пыльцы. Кто-то опрокинул ей на волосы флакончик духов, они быстро стекли на плечи и намочили одежду. Брызги из кубка, в который бросили гранат, обдали ее с ног до головы — но Кризи ничего не замечала.