Афродита
Шрифт:
— Что ж, теперь обрати. Но смотри — я сказала тебе обо всем сама. По своей воле! И вовсе не для того, чтобы ты окружила меня служанками, которые будут следить за каждым моим шагом. В тот миг, когда я не смогу поступать по-своему, я покончу с собою. Запомни это.
Береника лишь покачала головою:
— Ты вольна в своих поступках и желаниях, теперь ты уже не сможешь без этого прожить. Но скажи... он не изменяет тебе? Как ты удерживаешь его?
— Есть способ.
— Кто тебя научил?
— Сама. Этого не умеют вовсе — или умеют от рождения. Я научу тебя. Идем.
Береника поднялась,
Им пришлось вернуться в комнату Клеопатры, где она достала из-под подушек новенький ключ и шепнула сестре:
— Пошли скорее. Это далеко.
Береника, будто во сне, следовала за нею по залам и коридорам, ощущая босыми ногами то жаркие ковры, то прохладу мраморных полов, то песок садовых дорожек, то снова и снова мрамор, ковры... наконец они начали спускаться по узкой темной лестнице. По обе стороны ее виднелись двери, а возле них дремала стража, опираясь на копья. Следуя за Клеопатрой, Береника пересекла мощеный дворик, где тени от пальм скользили по нагой фигуре девочки.
Наконец они остановились возле массивной двери, обитой железом так щедро, что она напоминала панцирь воина. Клеопатра вставила ключ в скважину, дважды повернула его, толкнула дверь... и в глубине сырой темницы возникла огромная фигура.
Береника невольно отшатнулась, но тут же гордо выпрямилась и, оправляя накидку, промолвила печально:
— Это ты не умеешь любить, дитя мое, а вовсе не я. Пока ты еще не знаешь, что это такое, — я была права...
— Любовь за любовь — вот что мне по нраву, — ответила Клеопатра. — И поверь: уж мой-то любовник доставляет мне только наслаждение!
Обратясь к застывшему посреди камеры узнику, она повелительно произнесла:
— Эй, ты, сучий сын! Поцелуй мои ноги!
И когда он выполнил приказание, Клеопатра поцеловала его в губы.
Сон Деметриоса
Похитив зеркальце, гребень и ожерелье, Деметриос вернулся домой. Непомерная усталость сморила его, он уснул и увидел вот какой сон... Виделось Деметриосу, будто идет он по дамбе, среди толпы людей, а вокруг — необычная ночь: без луны, без звезд, но откуда-то льется загадочный, мягкий свет.
Он не понимал, почему оказался здесь, что его влекло сюда, но знал, что должен был прийти сюда непременно и как можно раньше, однако шел он с таким трудом, словно бежал по пояс в воде.
Он весь дрожит от беспокойства: кажется, никогда не дойдет, никогда не узнает, что же привело его сюда.
Временами толпа исчезает: то ли он в ней растворяется, то ли люди просто становятся невидимы. Впрочем, скоро
Но вот людей становится все больше и больше. Такая теснота, толкотня, что чья-то застежка разрывает ему тунику, а какую-то девушку прижимает к нему так плотно, что он ощущает грудью острые соски ее грудей... но она с ужасом отшатывается.
И внезапно он оказался на дамбе совсем один!
Обернувшись, увидел вдали облако белой пыли — и понял, что это толпа, которая уже никогда не догонит его.
Дамба лежит перед ним, словно бесконечная дорога, прямая и светлая, уходящая в море.
Он решается дойти до Фара — но идти не удается. Ноги стали легкими, как перышки, да и все тело обрело невесомость, и вот береговой ветер подхватывает его и несет, несет к морю... Однако Фар почему-то удаляется, и вскоре мраморная башня, на которой трепещет огонек, тает на горизонте.
А Деметриос вновь идет по бесконечной дамбе.
Кажется, что дни и ночи миновали с тех пор, как он покинул набережную Александрии, и он не осмеливается оглянуться, ибо страшится, что и позади него — лишь белая лента, уходящая в никуда, в море.
И все-таки он набирается храбрости — и оборачивается.
Позади какой-то остров, поросший высокими деревьями, а на них цветут, осыпая лепестки, огромные цветы.
Неужели он прошел остров, не заметив его? Или он только что возник — просто так, ниоткуда? Впрочем, это не слишком занимает Деметриоса, он воспринимает все как само собою разумеющееся.
Ему видна какая-то женщина, она стоит у входа в дом — единственный среди этого дремучего леса или заросшего сада, — стоит, прикрыв глаза, склонясь над огромным ирисом, цветок которого достигает ее губ. Ее волосы цвета тусклого золота собраны на затылке. Она одета в черную тунику, поверх наброшена черная накидка, и даже цветок ириса, благоуханием которого она упивается, чернее ночи.
Лишь золотые волосы сияют в этой траурной тьме, и Деметриос узнает Кризи.
Мысли о зеркальце, гребне и ожерелье медленно проходят в его голове, но сейчас ему кажется, что все это было лишь сном.
— Идем, — говорит Кризи. — Ступай по моим следам.
И он идет за нею. Она медленно поднимается по лестнице, устланной белыми шкурами каких-то странных зверей, рука чуть касается перил. Босые ноги чуть касаются ступеней.
Поднимается она недолго — вот уже стоит на последней ступеньке.
— Здесь четыре комнаты, — говорит она, — побываешь в них — и не сможешь уйти отсюда никогда. Идем же! Смелее!
Деметриос последовал за нею. Кризи открыла первую дверь — и заперла за ним.
Длинная и узкая комната. Единственное окно впускает свет, сквозь него видно море. Слева и справа на двух небольших столиках лежат свитки.
— Здесь только те произведения, которые ты любишь читать, и ничего другого, — говорит Кризи.
Деметриос перебирает их. «Возвращение Алексиса», «Зеркало Лаис», «Аристиппа», «Волшебница, Циклоп и Буколиск», «Эдип в Колоне», «Оды» Сафо и еще многое другое.