Адъютант Бонапарта

Брандыс Мариан

Но как только опекуна не стало, положение воспитанника коренным образом изменилось.

Сохранилось несколько писем Юзефа, относившихся к первым годам варшавской жизни, писанных им к князю Антонию Сулковскому, который после смерти старших братьев (болезненный князь Александр в Вене пережил князя Августа всего на несколько месяцев) слал владельцем рыдзынского майората.

Содержание и форма этой переписки находятся в явном противоречии с трогательной литературной легендой о романтическом бунтаре, который оставил дом бесчестного опекуна и добровольно отказался от богатого наследства.

Каждая из этих церемонных эпистол является чем-то вроде изъявления вассальной преданности.

Юзеф прославляет доброту и милосердие князя Антония и заверяет его в своей преданности и благодарности. Покойного князя Августа он вспоминает как своего «милостивого и особливого добродетеля и покровителя». Неоднократно вверяет он себя доброте и опеке нового владельца майората, которого так же титулует «великодушным добродетелем».

В варшавских письмах Юзефа этого периода пробивается уже хорошо знакомый нам по давней переписке тон «бедного сироты» из Рааба, незадачливого графа Теодора. В отличие от своего отца, Юзеф не выпрашивает у главы рода денежного вспомоществования, но за смиренными реверансами чувствуется нелегкое положение молодого человека, неожиданно выбитого из седла и встревоженно ищущего хоть какой-нибудь опоры.

Не будем, однако, слишком серьезно относиться к «верноподданническому» характеру этих писем. Нельзя некритически относиться к письменным документам, если не известны обстоятельства, в которых они возникали. Письма к новому владельцу Рыдзыны Юзеф писал в исключительно тяжелый для себя период. Он был в отчаянии после недавней смерти сестры, больной, ослабленный и разбитый, так как еще не выкарабкался из той самой «горячки», которая сразила семнадцатилетнюю Теодору. Лежал он в бедной офицерской квартире, разделяемой со старшим полковым товарищем, и переживал всякие материальные трудности. Смерть князя Августа ощутимо сказалась на карьере Юзефа и на его финансах.

Систему «своей руки», «ходов» и протекций, несмотря на кажущуюся видимость, выдумали не в последнее время. Об этом красноречиво говорят сохранившиеся в архивах приказы о продвижении в чинах Юзефа Сулковского за 1783–1792 годы.

При жизни князя Августа очередные производства «отщелкивали» у него каждый год, как на счетчике. В 1783 году он был кадетом, в 1784 – подхорунжим, в 1785 – хорунжим, в 1786 – поручиком. Правда, звание поручика он получил уже после дядиной смерти, но еще пребывая в ореоле его могущественной опеки.

Все эти продвижения в рыдзынском полку Сулковских были только игрой в солдатики. Юзеф шел в гору, не прерывая напряженных занятий и «концертных номеров» для увеселения обеденных гостей. Связи с полком у него были чисто условные, разве что приходилось бывать на строевых учениях и на парадах по торжественным случаям. Очередные воинские звания он получал от почетного шефа полка в виде именинных подарков.

После 1786 года все изменилось. Переведенный в Варшаву полк был отобран у майората, сменил шефа, вошел в стадию затянувшихся преобразований и реорганизаций, чтобы наконец выйти из них 10-м пехотным полком коронных войск под командованием Игнация Дзялынского.

Изменился полк – изменилось и положение Юзефа. Окончилась рыдзынская игра в солдатики, окончилось продвижение по протекции. Шестнадцатилетний поручик личного княжеского полка превратился вдруг в обычного поручика регулярной пехотной части. Блистательный кавалер сравнялся с серой полковой братией. Военная служба стала его повседневным занятием, а жалованье поручика – главным источником существования. Производство в следующий чин никто ему на именины уже не дарил. Его, как видно из сроков, пришлось добиваться пятью годами службы.

Унаследованное от дяди мальтийское командорство вместе

с двенадцатитысячной рентой у Юзефа также отобрали. Этот задаток в счет возможного наследства после князя Августа с момента его смерти стал уже только пережитком, с которым не могли смириться жадные князья Сулковские.

Уже в феврале 1786 года, еще не успела засохнуть свежезамурованная гробница князя Августа, князь Антоний Сулковский («великодушный добродетель») возбудил против Юзефа перед Варшавским капитулом Мальтийского ордена процесс о возвращении родового командорства. К счастью для ответчика, великим приором капитула был все еще князь Адам Ленинский, который во второй раз проявил к своему будущему тюремному стражу ничем не вызванное благородство. Несмотря на старания князя Антония, жалоба его была в первой инстанции отклонена.

Но князь Антоний, который в конце этого же года приступил к управлению майоратом, слишком ценил деньги, чтобы из собственного кармана оплачивать «благородные порывы» своего приятеля Понинского. Что он предпринял против решения капитула, в какие инстанции обращался, не известно. Во всяком случае, из последующих писем Юзефа и из других современных свидетельств ясно видно, что молодой поручик полка Дзялынских, несмотря на выигранное в капитуле дело, лишился мальтийской ренты.

Преследование со стороны князя Антония, полное обнищание и ранняя самостоятельность – все это свалилось на шестнадцатилетнего Юзефа совершенно неожиданно, вызвав немало огорчений и забот. Молодой радикал из рыдзынского дворца, который недавно еще мечтал в своем ученическом дневнике о разном со всеми жизненном старте, никак не был подготовлен к тому, что воплощение его ученических мечтаний произойдет столь неожиданно и жестоко. Что ж особенно удивляться, если, борясь с материальными трудностями, он ищет выхода там, где находил его до сих пор, – в княжеском роде Сулковских, что учтивым расшаркиванием, коему его выучили в школе князя Августа, он старался смягчить сердце нового владельца майората, что посылал в Рыдзыну эти «компрометирующие» его письма. Что делать, бытие определяет сознание даже у героев романтических легенд!

Однако мы можем предполагать, что это «идеологическое заблуждение» Сулковского длилось недолго. Варшава периода Четырехлетнего сейма была городом исключительно благорасположенным к деклассированным людям. Примерно в это же время, когда, трясясь от «катаральной горячки», Юзеф трудился над верноподданническими эпистолами к князю Антонию, в столицу прибыл другой радикально настроенный дворянский сын, Якуб Ясинский, который только что вышел из-под власти гувернантки в вельможном доме Потоцких. Молодые бунтующие интеллектуалисты с горячими головами, наполненными прогрессивными идеями, находили на улицах и в «кофейнях» увлеченной политикой Варшавы конкретную почву для своего теоретического радикализма. Приближающийся политический перелом должен был облегчить им окончательный разрыв со своей прежней средой.

Историкам не удалось еще документально доказать связи Сулковского с варшавским средоточием радикальной политической мысли, с людьми, группирующимися вокруг подканцлера Гуго Коллонтая. Я не обнаружил ни одной ниточки таких связей в превосходном и исчерпывающем труде Богуслава Леснодорского «Польские якобинцы». Может быть, просто молоденький офицерик был тогда еще слишком малозначительной фигурой, чтобы его заметили авторы воспоминаний и писем, бывающие на клубных собраниях в радзивилловском дворце. Тем не менее имеются некоторые данные, позволяющие утверждать, что уже в первые годы Большого сейма Юзеф Сулковский не уступал в социальном радикализме самым левым из сторонников Коллонтая.