Адмирал Ушаков
Шрифт:
— К вашему сведению, Федор Федорович, — сказал он, получив деньги и спрятав их в карман, — мы приняли первых больных. Четыре человека. Желаете посмотреть, как они разместились?
День стоял хотя и морозный, но безветренный, ясный. Ушаков согласился поехать. Федор, правда, поворчал, как всегда, но в конце концов отступил, упросив, однако, чтобы он в пути не высовывался из тулупа, чтобы не «нахлебаться» холодного воздуха.
— А ты, — предупредил Федор кучера, не удовлетворившись наставлениями барину, — с облучка-то
Больными, о которых говорил лекарь, оказались ополченцы из Инсара. Не убереглись дорогой, обморозились крепко. В госпитале всех четверых поместили в самой крайней комнате, что двумя окнами выходила во двор.
— А почему не в средней? — спросил Ушаков, усомнившись в правильности распоряжения лекаря. — В средней им было бы теплее.
— Ту комнату для господ офицеров бережем.
Инсарские ополченцы, попавшие в госпиталь, вызывали к себе особый интерес. Дело в том, что до Темникова дошел слух о большом бунте, вспыхнувшем в Инсаре с участием всего тамошнего ополчения. Теперь представлялась возможность узнать правду о том бунте из уст самих инсарцев. Ушакову тоже захотелось кое о чем узнать. Он сказал лекарю, чтобы тот занимался своими делами, а сам пошел в комнату к больным.
Инсарцы вначале приняли Ушакова за доктора и стали жаловаться ему на болезни — на боли в животе, на ломоту в суставах… Ушаков объяснил, кто он такой, сказал, что не очень-то понимает в болезнях, но непременно попросит лекаря, чтобы тот постарался им помочь.
— Удобно вам тут? — спросил он.
— Еще бы! — отвечали больные. — В тепле. Спасибо добрым людям, что благодать нам такую устроили. Думали, на улице оставят.
— Почему?
— Да ведь на нас как на бунтовщиков смотрят. Городничий страх как кричал на нас.
Ушаков сказал, что он слышал о бунте, но в Темникове рассказывают об этом событии по-разному,
— С чего у вас началось?
— А мы и сами не знаем. Начальство злое попалось. Просили присягу от нас скорее взять, а оно почему-то не хотело брать.
— Зачем вам присяга-то?
— А как же! Знающие люди толкуют: ежели кто присягу даст и пойдет с той присягой на войну, то после войны крепостным уже не будет, а будет вольным. А ежели кто без присяги, тех обратно к помещикам вернут.
Бунт, как рассказывали инсарцы, начался 10 декабря. Утром к ополченцам, как всегда, пришли офицеры, чтобы вести на площадь и учить ходить строем. В ответ на команды командиров ополченцы стали кричать, что никуда не пойдут, что прежде чем вести их куда-то, начальство должно взять с них присягу на верность государю императору. Офицеры доложили обо всем самому полковнику, начальнику ополчения. Тот вывел ополчение на площадь и приказал наказать шпицрутенами «крикунов». Вот тут-то все и началось. Защищая «крикунов», ратники набросились
— Братцы, не жалейте их! Они скрыли от нас царский указ о присяге. Они все делают по-своему, не так, как царь велел. Они берут в ополчение только крестьян, а царь велел брать и дворян. Не жалейте их, братцы!
Полковника избили до крови. Крепко досталось и его офицерам. Их связали и связанных повели к тюрьме, куда и засадили.
— Посидите малость, а потом всех до единого вздернем на виселице, — пригрозили бунтовщики.
Многие побежали громить офицерские дома. Ничего не жалели: рубили, ломали, выбрасывали на улицу…
Затем принялись за дома городского начальства и прочих дворян. Сами дворяне разбежались кто куда, ни одного в городе не осталось. Взбунтовавшиеся ополченцы сделались в городе полными хозяевами,
Но недолго продолжалось их хозяйничанье. Вскоре из Пензы прибыли войска с артиллерией. Выстоять против пушек было немыслимо, и бунтовщики сдались.
За бунт пострадало несколько сот человек. Наказывали по-разному. Одних заковали в кандалы да в Сибирь отправили, других прогоняли сквозь строй, били шпицрутенами и кнутами. До смерти засекли 34 человека, да еще потом от кнутов умерло четверо…
— Как же решились на бунт, — сказал Ушаков, — разве не знали, чем это кончится?
— А мы думали так: перебьем офицеров, а сами целым ополчением пойдем к армии, явимся прямо на поле сражения, нападем на французов, разобьем их, а потом уже с повинной головой предстанем перед царем, чтобы в награду за службу верную выпросить себе прощение.
В коридоре послышалась возня, затем из-за двери показалась рыжая голова лекаря.
— Что-нибудь случилось? — спросил его Ушаков.
— Разговор есть. Не угодно ли пройти в мою комнату? — И уже у себя в лекарской сообщил: — Раненых привезли.
— Сколько?
— Пока семнадцать человек. Городничий сказал, что будут еще. До конца дня может ни одного свободного места не остаться.
— Что ж, надо принимать.
— Принять примем. А чем кормить?
— Это уж, Сергей Иванович, ваша забота. Думаю, без меня сумеете организовать,
— А деньги?
— Какие деньги? Ах да!.. — Ушаков понял, что нужны новые расходы, и спросил: — Сколько?
— Прикинуть надо, — с важностью сказал лекарь. — Расчет поведем на шестьдесят человек. Значит, так: ежели на каждого тратить по тридцать копеек в день, то на всех понадобится восемнадцать рублей, а на полный месяц пятьсот сорок рублей. Большая сумма набегает.
— Какой бы сумма ни оказалась, а придется ее вносить, — вздохнул Ушаков, предчувствуя, каким трудным будет новый разговор с Федором о деньгах. — Я скажу своему камердинеру, если не сегодня, так завтра он представит вам всю сумму.