Адмирал Ушаков
Шрифт:
Арапов сделался ко всему равнодушным. Он не чувствовал болей, не хотел ни есть, ни пить, испытывал одно только желание — спать.
Однажды он впал в забытье еще перед дорогой, когда его укладывали на телегу. Сколько времени ехали в тот день, он не знал. Когда очнулся, то увидел перед собой ночное небо, усыпанное звездами. Его несли куда-то на носилках.
— Где я? — спросил Арапов, удивляясь ослабевшему своему голосу.
— Оставляем, ваше благородие… В госпитале оставляем, — услышал он голос санитара.
—
— Не село, а город. Темниковом называется.
"Темников… Темников… Что-то знакомое, — напрягал мысль Арапов. Надо вспомнить, надо вспомнить…"
Но он так и не вспомнил, снова впал в забытье.
14
Что и говорить, нелегко достался Ушакову госпиталь. Много пришлось похлопотать, поволноваться. Зато с каким удовлетворением он прохаживался сейчас по чистым, натопленным палатам! Правда, на всех больных один лекарь, зато нет скученности, нет такой грязи и вони, как во многих других лазаретах. И питанием люди довольны. Все есть — и мясо, и свежая рыба, самым тяжелым даже молоко приносят.
Лекарь водил Ушакова от комнаты к комнате, показывал, объяснял, что к чему. Там, где больные были не так тяжелы, они задерживались дольше обычного, расспрашивали, откуда родом, каких полков или ополчений, есть ли у них жалобы, просьбы. Вопросы задавал обычно Ушаков. Хотя и был он в партикулярном, по одежде он отличался от лекаря, больные угадывали в нем далеко не рядовую личность, называли не «благородием», как лекаря, а «превосходительством» или "сиятельством",
Осмотром солдатских палат Ушаков остался доволен. В них были заняты все койки. Но в госпитале оставалась еще комната, которую берегли для офицеров.
— А в той комнате есть кто-нибудь? — поинтересовался Ушаков.
— Пока один больной, — отвечал лекарь. — Второй день, как положили. Сказывает, будто с вашим превосходительством лично знаком, — добавил он с сомнением.
— Как фамилия?
— Кажется, Арапов.
— Арапов? А вы не ошиблись?
Опередив лекаря, Ушаков первым вошел в офицерскую палату. Койка больного стояла у голландки, больной лежал на ней, укрытый одеялом до самого подбородка. Неподвижное лицо его было мертвенно-бледно. На звук шагов большие серые глаза его открылись, и по лицу будто свет пробежал. Это был действительно он, Арапов.
Лекарь подставил к койке стул, и Ушаков сел к больному так близко, что мог достать рукой его лицо.
— Александр Петрович, узнаете меня?
Арапов смотрел на него, не отвечая, и, пока смотрел, глаза его наполнялись слезами.
— Здравствуйте, Федор Федорович, — наконец, проговорил он, и губы его тронуло подобие улыбки. — Как вы тут?..
— Я-то ничего, — желая приободрить его, весело отвечал Ушаков. — А вот ты, брат, кажется, малость оплошал. Где так тебя?
— Недалеко от Смоленска.
—
— Сейчас лучше стало.
— Как же ты, брат, на войну попал, да еще в пехоту? Ты же к Сенявину поехал.
— Долго рассказывать…
Ему было трудно говорить, Ушаков это понял и прервал его:
— Ладно, ты устал. Оставим до завтра. Завтра я непременно приеду, и мы наговоримся вдоволь. Сейчас скажи только про Сенявина: куда его определили после возвращения в Россию?
— В Ревель вернули портом управлять. Слышал, будто в отставку собирается.
Ушаков с сомнением покачал головой:
— Рано ему в отставку-то.
— Рад бы на службе остаться, да не дают ему настоящего дела.
Ушаков пожал ему руку, с болью почувствовав, какой она стала худой и беспомощной.
— Прощай, Александр Петрович! До завтра!
Выйдя из палаты, Ушаков спросил лекаря, как опасно состояние Арапова.
— Я уже говорил, тяжел… — отвечал тот. — Пулевое ранение. Кости, правда, целы, но внутри что-то задето. И пуля там осталась. Боюсь, внутри у него что-то кровоточит. Да еще старая рана открылась. Плох, очень плох, — сказал в заключение лекарь, — может не выжить.
— Надо, чтобы выжил, — строго предупредил Ушаков.
Лекарь вздохнул и ничего не сказал в ответ.
На другой день Ушаков приехал с гостинцами — привез моченых яблок, смородинового сиропа, меду, буженины, домашних пирогов с калиной, вяленых лещей, грибов маринованных. Увидев все это, Арапов благодарно улыбнулся:
— Столько здоровому человеку за неделю не съесть, а я… Куда мне столько?
— Ничего, управишься, — отвечал Ушаков. — Лекарь говорит, тебе нужно много есть, иначе не поправишься. А поправиться ты должен. Если не поправишься, с кем тогда весной на Мокше щук буду ловить?
По сравнению со вчерашним днем Арапов выглядел лучше.
— Сколько пришлось быть у Сенявина? — поинтересовался Ушаков.
— Три года.
— Первое ранение было при нем?
— Память об Афонском сражении.
— Я читал в газетах, да и Чичагов что-то рассказывал…
— Жаркое было сражение. Сенявин действовал по вашей тактике.
Ушаков, довольный, одобрительно покивал головой:
— Было время, когда Сенявин чинил мне неприятности, пребывал в стане недоброжелателей моих. А все ж я его всегда ценил. Зело талантливый флотоводец.
— Это верно, Федор Федорович, — сказал Арапов. — Всем выдался адмирал — и умом, и душой. Отчизне предан безмерно. Люблю я его. А государь почему-то не жалует, — добавил он с горечью.
— Всем царям не угодишь. Главное, чистую совесть перед Отечеством иметь. Цари меняются, Отечество остается. Впрочем, довольно об этом, — сказал Ушаков, нахмурившись. — Расскажи лучше о себе: ведь есть о чем рассказывать.
— Рассказывать, конечно, есть о чем…