Звезды над Самаркандом
Шрифт:
— А где твои дружки, которые с оружием на наших кидаются?
— Таких дружков нету.
— А вот кидались твои дружки. Вспомни-ка! Да и назови.
— Как же назвать? Я не видал, кто из них кидался.
— Вспомнишь!
И опять работали палачи.
Повар крепился. Лишь раз он заговорил, когда его ненадолго отпустили, и Султан-Хусейн спросил:
— Вспомнил?
Покрутив головой, чтобы превозмочь боль, он не ответил, а только удивился:
— Ох, ну и мясники!..
И больше от него уже ничего не смогли добиться.
Третьим
Султан-Хусейн, все еще никак не напавший на след врагов, сам был готов, отстранив палачей, терзать своих немотствующих узников.
— Признавайся, негодяй! С кем якшался? Откуда с алым халатом в дружки попал?
— Ты, вижу, не в своем уме. Не знаю, как тебя звать.
— Как звать, не тебе знать. Сознавайся, пока спрашивают, где разбойники?
— Ты и есть разбойник! Иначе кто же ты! Кто мирного купца хватает, обирает, терзает. Кто, а? Ошалел?
— Ты сюда на беседу пришел? Где же это ты купец, — у разбойников в берлоге твоя торговля?
— Самарканд не берлога.
— «Самарканд»! Где с алым халатом снюхался?
— Как это?
— На базаре с ним шептался? Денег ему давал?
— Ну, уж это мое торговое дело. Когда велю писцу о товаре письмо написать, сам знаю, чего мне надо. Ты лучше отвяжись, — я до самого повелителя дойду, а вас, разбойников, угомоню.
— Навряд ли дойдешь!
С ним расправлялись с особым усердием: он успел укусить палача, в другого плюнул, третьего лягнул каблуком. Он кусался, бранился и визжал, пока не захрипел, выпучив глаза. Тогда его бросили.
Но когда он повалился, из-за пояса у него выкатилась медная самаркандская пайцза на право торговли в чужих краях.
Султан-Хусейн забеспокоился:
— Что ж это, наши же купцы в свои караваны стреляют?
Купца выволокли. На его место привели нового узника.
Этот оказался сухощавым, подвижным азербайджанцем. Выскочив от толчка на середину подвала, он быстро огляделся, увидел Султан-Хусейна и любезно поклонился.
Султан-Хусейн прищурился:
— Попался?
— А именно на чем?
— На алом халате. Для каких дел ты его заманил к себе в лавку?
— Грех такое вспоминать.
— А ты вспомни. А не то мы напомним!
— Дело мужское: написать письмецо. Посланьице с выдержками из стихов Хафиза. Для подтверждения чувств.
— В каком смысле?
— Тайное посланьице. Красавице.
— Тайное? А красавица хороша?
— У нее муж. Я желал выразить ей свое желание, когда муж отбыл с караваном.
— Нас не задуришь. А в алом халате у тебя дружок?
— Старый знакомый. Лет пятнадцать вверяю ему тайны души.
— Пятнадцать лет пишет?
— Не менее. Я тогда еще холост был. Соблазнительницам души напишет одно. Красивым мальчикам — другое. Владеет!.. Слогом владеет.
— Чем кормишься?
— По золотому делу —
— Наговорился? Теперь отвечай прямо: этого, в алом халате, откуда знаешь?
— Я ж говорю: пятнадцать лет он мне пишет.
— Да он неграмотен!
— Именем пророка Али! У него красивейший почерк — пылевидный! Так мелок — как маковое семя! Глаза разбегаются! Витиеват, но это и надо!
— Значит, он там нам морочил голову? И к тому же… Как это так? Пятнадцать лет тебе пишет, а ему от роду менее двадцати. Что ж он, со дня рождения?.. А?
— Ему сорок! Я на два года старше.
— Ты, может быть, сумасшедший? На цепи не сидел?
— Сохрани аллах милостивый!
— Второй негодяй толкует мне, что разбойник стал писцом. Сговорились?
— Но это истина, и это знает сам всемилостивый аллах!
— Кто же, по-твоему, этот в алом халате?
— Как кто? Если вы его не знаете, какое вам к нему дело?
— Твое дело отвечать!
— Имя его Заид Али. Он — уважаемый писец нашего почтеннейшего городского судьи, да помилует его бог от гнева повелителя! За красивейший почерк он и ценим милостивым судьей.
— Пока не скажешь правду, велю тебя пощекотать. Ну-ка!
Но он не переносил боли. Взвизгивая, он терял сознание, едва начинали его вытягивать.
Его отливали водой и опять спрашивали. Он, облизывая губы, сквозь боль кричал, повторяя, что в алом халате к нему приходил сорокалетний писец городского судьи Заид Али.
Когда, не веря ему, палачи повторяли вопрос, он снова терял сознание.
Бегло допросили еще нескольких узников, оказавшихся почтенными людьми, в свое время откупившимися от Тимура при взятии города и ныне продолжавшими свои базарные дела. Все они утверждали и клялись самыми нерушимыми клятвами, что в алом халате по базару расхаживает всему городу известный писец Заид Али.
— Сговорились? Я камня на камне не оставлю от всего вашего поганого логова, если не сознаетесь!
— Но мы клянемся!.. Нам правда дорога! Заид Али — это есть Заид Али. Кто его тут не знает?
Вопреки строгому приказу Тимура, запретившего даже мизинцем трогать Хатуту, пока он расхаживает, наводя на след, вопреки приказу следить за Хатутой не горячась, не хватать его собеседников, если это будет заметно Хатуте, Султан-Хусейн не мог тянуть: ему хотелось прежде всех остальных воевод выведать прямую дорогу в разбойничий вертеп и, нагрянув на них, перехватав всех, показать деду свое усердие, затмить всех остальных царевичей, стать первым среди них.