Звезды над Самаркандом
Шрифт:
— Не поржавеет, — оно в башне. Замазано. Там сухо.
— И много его?
— Все там. И то, что своего было, и что от Тохтамыша… Не поржавеет. Ни-ни! Там пролежит… и ничего!
— Значит, не дали?
— Ну как это дать? Ведь им только дай!.. Они его разнесут по всем горам, по всем щелям. Кто принесет назад? А где же себе взять, когда понадобится?
— А когда понадобится?
Визирю все тяжелее становилось говорить. Голова тяжелела:
— Не будет повелителя, вот и понадобится.
— Кому?
— Как кому? Шаху.
— А
— Нет. В которой сам шах. Он там всегда сам. Откуда им знать, где оно! Когда оно… замазано.
— Ну, берегите его. Берегите. А откуда же разбойники вооружились?
— Свое собрали. У кого что. Сперва ушли, потом собрали. Мы нет-нет… мы… Сохрани нас бог от этих головорезов! Ой, сохрани бог… Бог всемилостивый…
Пол колыхался под ногами визиря. Явились слуги и повели визиря обратно на пир. Халиль-Султану хотелось свободы от духоты, шума, суеты пира.
Он опять подошел к окну.
После дневного дождя в завечеревшем городе стало прохладно, тихо.
За окном он снова увидел крышу древнего здания. Там, за куполами, похожими на опрокинутые чаши, горел огонек и какие-то люди неподвижно сидели, внимая певцу.
Еще в прежние поездки по этим местам Халилю случалось послушать, как пели здесь, как, бывало, рыдали от страсти азербайджанские певцы.
Он прислушался; певец пел:
Ее смех курчавится, как волоски на висках…Глаза Халиля потеплели. Как похож этот свежий вечер на самаркандскую весну, на самое-самое начало весны, когда еще не таял снег в горах. Он повторил:
— …как волоски на висках!
У Шад-Мульк они черны и тоже курчавятся. А свои сорок девичьих косичек она заплетает в одну змею и ею туго обкручивает голову, но конец выпускает, как край чалмы, и пучок косиц свешивается над головой, как хохолок. Лишь перед выходом в гости отпускает она свои косички за спину, как сорок змеек. Лишь в гости. А когда он приходит в их дом и она ходит при нем, не скрываясь, ее косички всегда связаны в одну большую, в одну тугую, в одну до синевы черную… А кончики топорщатся, как хохолок. И если он шепчется с ней, они щекочут его лицо.
Он улыбнулся:
— Как волоски на висках!.. Ее смех курчавится… Им, верно, хорошо там сидеть на крыше около огонька и слушать песню. Видно, это милые люди, у каждого какая-то любовь. Не пойти ли к ним?
Поднималась молодая луна.
Гости еще не разошлись, шумели голоса: там оживились, разговорились в отсутствие царевича.
Халиль приказал позвать Низама Халдара, которого полюбил в этой поездке за веселый нрав.
— Как бы нам пройтись по городу, брат Халдар?
— Не опасно ли? Кругом разбойники. Пришла весть: опять небольшой обоз перехватили, из Султании. Всю охрану перестреляли. И это уже в который раз в этих местах! Наши люди боятся здешних дорог. Сам Курдай-бек перестал
— С Курдай-беком еще будем говорить. А халат… Ты прав, лучше мой дорожный надеть.
— Он не просох еще. Ведь под каким дождем ехали!
— Поищи чей-нибудь на пиру. И пойдем. Душно здесь, а там вон поют. Слышишь?
Сам любивший петь, Низам Халдар прислушался:
— Не знаю этой песни. Никогда не слыхал. Хороший голос. — И, послушав еще, убежденно повторил: — Очень хороший.
— Сходим к ним. Они нам еще споют.
— Я пойду поищу халат.
Но нашелся только отложенный к стене кем-то из гостей синий азербайджанский армячок.
— Тогда уж и шапку давай азербайджанскую. Погляди там.
— Шапка не шапка, есть колпак из рыжей овчины, как у них у всех. Надевайте. Она с этим же армячком лежала.
В воротах, приняв их за расходящихся гостей, слуги Курдай-бека открыли калитку.
Они прошли через безлюдную базарную площадь, мутно озаренную мерцающим светом месяца, и свернули в ту узенькую ступенчатую улочку, где напротив мечети темнело старинное здание.
В низеньком портале тяжелая створка ворот нехотя подалась, когда Низам надавил плечом.
Какой-то юноша встретил их, удивленный, что кто-то забыл запереть ворота:
— Как вы вошли?
— Там отперто.
— А что вам?
— Мы наверх. Туда, где поют.
— К отцу Фазл-улле? А кто вы?
— Приезжие певцы.
— Ступайте. Знаете, где лестница? Там, направо, в самом углу, внутри стены. Там темно. Ступеньки слева.
— Спасибо!
И они ощупью поднялись на крышу, а юноша, опасливо выглянув на улицу, торопливо запер ворота на широкий засов.
Они постояли за одним из куполов, чтобы нежданным появлением не прервать певца. Он пел:
Если б капли слез не стекали мне на уста, Я бы умер от жажды в духоте этих лет…Халиль шепнул:
— Отец Фазл-улла?.. Кто это такой?
— Кто его знает! Посмотрим.
Скрытые куполом и мглой, они разглядывали старика, кротко улыбавшегося и покачивавшего головой в лад песне.
Мир и достоинство озаряли это смуглое, обрамленное белой пеной бороды ласковое лицо.
Слушая, он шептал что-то. Может быть, повторял для себя мучительные, сладостные слова певца.
— В духоте этих лет… — повторил и Халиль. И задумался: «В духоте этих лет…»
Когда песня смолкла, Халиль вышел к певцам. Под взглядами насторожившихся хозяев Халиль сказал, что, забредя в эти края из Мавераннахра, они, любители петь, прельстились песнями, петыми здесь. Им еще хочется послушать, и зачем же слушать украдкой или таясь на улице, когда можно не только слушать, но и поблагодарить певцов.
— Из Мавераннахра? — строго спросил старик Фазл-улла. — О чем там люди теперь поют?