Звезда надежды
Шрифт:
Даврон взглянул вниз, и его передернуло. Он не хотел умирать. Он не хотел обрекать своих детей на то, чтобы они стали мечеными. И как насчет Керис? Что, если она жива и во власти Карасмы?
Он продолжал спускаться.
И продолжал вспоминать свои первые недели в качестве слуги Разрушителя. Вспоминать, как был на грани самоубийства или бессмысленного нападения на Приспешника или его Подручного. Удержал его тогда Мелдор.
— Нет, Даврон, — говорил он. — Оставаясь в живых, ты будешь моим преимуществом в борьбе с Карасмой. Когда Разрушитель поймет, кто я такой и что замыслил, он вознамерится использовать тебя против
— И каким же образом это даст тебе преимущество? — спросил Даврон.
Мелдор улыбнулся холодной невеселой улыбкой.
— Он не станет беспокоиться о том, чтобы выковать другое оружие, пока считает, что одно уже имеет в готовности. Мы с тобой никогда не должны разлучаться, Даврон Сторрийский, потому что в тебе я знаю своего врага, а известный противник может быть побежден. Оружие, сущность которого знаешь, можно повернуть против того, кто им владеет. Однажды я использую тебя против Карасмы, Владыки Хаоса.
Но теперь… Теперь Даврон не знал, остается ли он в живых потому, что так распорядился Мелдор, или потому, что эгоистично хочет жить, хочет, чтобы его дети не стали мечеными.
Он продолжал спускаться.
Керис падала, не издавая ни звука, но отчаянный вопль Даврона она не могла не услышать. Услышать и понять, что он ее любит. «Этого достаточно», — подумала девушка.
Однако это была ложь. Ей совсем не было этого достаточно. Она хотела жить…
Керис врезалась в первый слой тумана, лениво поднимающегося над кипящей леу. И ее падение замедлилось. Стены каньона, пролетавшие мимо с такой быстротой, что сливались в мутную полосу, стали видны во всех деталях. Она скользила вниз, как перышко на ветру. Но тут у нее родилась страшная мысль: вовсе не перышко, а плод, сорванный и падающий в руки Разрушителя. Только он мог использовать силу леу для того, чтобы замедлить ее падение и спасти от смерти. Облегчение, не успев родиться, оказалось погребено под грузом еще большего ужаса, чем просто страх смерти.
Керис приземлилась на ноги, но не удержалась и упала, ободрав колени. Отвратительная, как гной, леу колыхалась вокруг ее тела, удерживая девушку на месте. Конечно, таков был замысел Разрушителя — чтобы унизить ее.
Карасма сидел на возвышении — скорее алтаре, чем кресле; массивное сиденье было устлано шкурами животных с мертвыми головами и когтистыми лапами, покрытыми кровью. Среди них Керис увидела шкуру Игрейны. Карасма раскинулся на своем троне, высокомерно глядя на девушку, гордый своим нечестивым превосходством.
— Девица Керис Кейлен, — промурлыкал он.
Керис пришлось сглотнуть, прежде чем она смогла ответить:
— Да.
— Значит, карты Деверли все время были у тебя?
Она не ответила. Ужас был так велик, что она не находила слов. Чтобы выиграть время, Керис начала распутывать веревки, все еще обвивавшие ее тело. Она готова была делать что угодно, лишь бы не смотреть на Карасму.
— Теперь, когда у меня было время все обдумать, я вижу, что это единственное возможное объяснение. К тому же ты выдала себя, когда заговорила о своем желании изготовить карту тромплери. Что могло родить у тебя такую мечту, если бы ты уже не видела образец?
Керис кивнула, понимая, что слишком испугана и не сможет отрицать очевидности.
— У меня была только одна, — прошептала она, не
— Так, значит, Цисси Вудраг прозевала ее, а? Придется ее наказать за это. — Карасма продолжал многозначительно смотреть на Керис. Он наслаждался ее страхом, как бы ни пыталась она скрыть свои чувства, и его улыбка рождала в ней новый ужас. — Где теперь карта?
— Я ее уничтожила. — «Он же никогда в такое не поверит!» Однако Карасма поверил. Каким-то образом он проник в сознание Керис и рылся там, с легкостью определяя, какие ее ответы правдивы. С нежеланной прозорливостью — или это было его обещание? — девушка поняла: если она солжет, то умрет.
— Ах, — протянул Разрушитель, — так вот почему прошлой ночью в твоей палатке вспыхнула леу?
— Да. Я сожгла карту.
— Почему?
— Потому что боялась: ты пошлешь за ней своего Приспешника и он ее найдет… Я не знала, что она так вспыхнет.
— А показывала ли ты карту своим друзьям?
— Нет.
Он обдумывал ответ Керис, опершись подбородком на руку. Карасма сиял здоровьем, силой и красотой, но все эти качества были отвратительны: здоровье казалось паразитическим, сила — жестокой, красота — безжалостной.
— Итак… Ты видела карту тромплери. Изучила ее. И ты, глупое дитя, сообщила мне, что мечтаешь овладеть этим искусством… Я не могу рисковать тем, что тебе такое удастся.
Керис неподвижно стояла на коленях у его ног, чувствуя во рту горечь.
«Ну так кончай скорее, ты, мерзкое чудовище!»
Карасма усмехнулся, словно прочтя ее мысль.
— Радость, — сказал он с намеренной жестокостью, — заключается в том, чтобы жертва страдала долго. Почему, как ты думаешь, твой мастер проводник все еще бродит по Неустойчивости? Именно по этой причине я и тебя не убью. Пока. — Он взмахнул рукой, и сгусток леу размером с дыню отделился от потока. Карасма щелкнул пальцами, и шар леу послушно начал вращаться, сокращаясь при этом в объеме. Цвет его становился более темным, словно наливаясь яростью. Когда шар достиг размеров большого яблока, Карасма кинул его Керис, приказав:
— Возьми его в руки.
Керис стало ужасно страшно; угроза в улыбке Разрушителя, казалось, вот-вот заставит ее сердце разорваться на части.
— Возьми же, — мягко повторил Карасма.
Пытаться противиться его воле было так же бесполезно, как мечтать расправить крылья и улететь прочь. Керис протянула руки и поймала в воздухе шар.
В первый момент яркая вспышка ослепила девушку, но она не почувствовала боли. Потом ее руки конвульсивно дернулись, и Керис завизжала.
Она все еще кричала, когда, по прошествии целых столетий, ее нашел Даврон.
Вопли раздались, когда Даврон не спустился еще и на четверть высоты скалы.
Боль, которая в них звучала, затопила его разум ужасом. На мгновение он замер неподвижно, собирая все свое мужество и силы, потом поспешил туда, откуда долетали звуки. Керис была жива, а он считал ее мертвой, хоть и убеждал себя в обратном, и какая-то часть его души возрадовалась крикам боли; эта часть хотела, чтобы вопли все продолжались, потому что, пока они звучали, Керис продолжала жить… Остальная часть его сознания съежилась, не желая слышать, не желая знать, потому что если бы Даврон осознал всю глубину страдания девушки, он лишился бы рассудка.