Звезда морей
Шрифт:
Но можно ли об этом молчать? Что означает молчание? Можно ли позволить себе не говорить ничего о таких вещах? Ведь тот, кто молчит, по сути, утверждает следующее: этого не было, жизни этих людей не важны. Они не богатые. Не образованные. Изъясняются неизящно, многие вообще ничего не говорят. Они умерли очень тихо. Они умерли в темноте. Эти люди даже не знают, как это — унаследовать состояние, отправиться в большое путешествие по Италии или на бал во дворце: все эти составляющие вымысла им незнакомы. Они оплачивали счета господ, трудясь в поте лица: другого смысла в их
В чаду кошмаров он проспал несколько часов. Мнилось ему, что он цепляется за перевернутую палубу «Звезды». Почему-то по пояс в крови. Кто-то хватает его за волосы, тащит вниз. Он сжимает чей-то мокрый рукав. Старый негр в поношенном пальто, на шее — истрепанный шарф. На руках у него мертвенно-бледный ребенок с белыми, точно мел, глазами. Чернокожий на что-то показывает пальцем. Палата в конце холодного каменного коридора: та самая комната, в которую он не отважился заглянуть.
В одиннадцать часов он решил наведаться в курительный салон, рассудив, что спиртное, быть может, немного успокоит его нервы.
После поездки в Коннемару это обычно помогало.
В сумеречном салоне сидел в одиночестве Мерридит, листал мятые старые газеты. Кажется, вырезал заголовки и складывал их в каком-то порядке. Укромный угол, который он занимал, освещала свеча, Мерридит щурился, силясь разобрать мелкий шрифт. На столе подле него стояла бутылка портвейна. Судя по растрепанной шевелюре, Мерридит почти ее прикончил. Завидев Диксона, он презрительно засопел.
— Величественный бард снизошел до простых смертных.
— Не волнуйтесь, я ненадолго.
— Обратно к старой музе, — пробормотал Мерридит, язык его заплетался, — ненасытная дама, не так ли?
— Вам угодно состязаться со мной в остроумии?
— Как можно, вы же без оружия. В Англии с безоружными не воюют.
— В Ирландии вы часто такое проделывали. Мерридит расплылся в злобной пьяной улыбке. — О, наш бард любит Ирландию. Единственное место на свете, которое иностранцы знают лучше местных.
— А вы тогда кто, черт побери? Может, истинный местный житель?
— Вообще-то мои предки обосновались в Ирландии году так в тысяча шестьсот пятидесятом. Задолго до того, как белый человек украл у индейцев Америку. Вы разве не считаете, что и вам следовало бы убраться к себе на родину? Наверняка считаете. Это было бы логично.
Диксон впился в него глазами. Лорд Кингскорт устремил на него мутный взгляд.
— И куда же вы поедете, колонист? Когда вернетесь на родину?
— Ваши замечания так же нелепы, как все, что вы говорите.
— Хотя бы выучите их язык. Как по мне, без этого народ по-настоящему не понять. Наверняка вы перед поездкой нахватались вершков? Профессиональная гордость как-никак. Не идти на поле боя безоружным.
Свеча отбрасывала на его лицо чернильные тени, выделяла скулы и глазницы. Диксон ничего не ответил. Он вдруг почувствовал, что
— Ar mhaith leat Gaelige a labhairt, а chara? Gad e do mheas ar an teanga? [43]
— И как же будет по-ирландски — голод», ваша светлость?
43
Здесь: Вы любите говорить по-ирландски, приятель? Как вам нравится этот язык? (ирл.)
— Gorta. Голод. Вы даже этого не жмете?
— Суахили я тоже не знаю, но знаю, что такое жестокость.
— Я тоже, сэр. Я наблюдал ее все мое детство.
— Однако же, должен заметить, вы от этого не умерли.
— Это, значит, очередная моя вина? Что я не умер? Прикажете прибавить ее к остальным?
Стюарды обернулись на крик. По подбородку Мерридита стекала пенистая слюна. Лицо побагровело от ненависти и злости.
— Вы пьяны. И еще более жалки, чем обычно.
— Вы желаете мне смерти? Так почему бы вам не убить меня? Это было бы кстати, черт побери.
— Что вы хотите этим сказать?
— Моя мать умерла от голодного тифа, Диксон. Ваша прекрасная муза ни разу не упоминала об этом? Заразилась во время голода двадцать второго года, когда кормила наших арендаторов. И я не нуждаюсь в ваших напыщенных проповедях о жестокости.
Корабль накренился, послышался жалобный скрип, точно судно раскачивала чья-то невидимая рука. Дверь салона распахнулась и снова захлопнулась.
— Спасла жизнь многим в Голуэе. В основном арендаторам истинного ирландца, который и святую Бригитту отправил бы на панель за два шиллинга в час. Разумеется, все это не так уж важно. Ничего особенного.
— Я не хотел оскорбить вашу мать. А теперь позвольте откланяться.
— Ну что вы, не беспокойтесь. — Мерридит ногой подвинул к нему стул, но Диксон не сел. — Давайте побеседуем о литературе. Расскажите мне что-нибудь.
— Мерридит…
— Значит, действие прославленного романа теперь будет происходить в краях суахили? Великолепно. Весьма экстравагантно. Мы-то ждали, что ваш magnum opus положит конец голоду в Ирландии, а он совершенно преобразился.
Тут в салон вошел махараджа в сопровождении почтового агента Уэлсли и преподобного. Глаза их возбужденно сияли, как у неморяков, впервые попавших в шторм. Они кивнули Мерридиту, но он не ответил на приветствие. В его голосе вновь послышался гнев, точно им овладел злой дух, перед которым он был бессилен.
— Интересно, как на суахили называется развращенный фигляр. Изнеженный идиот, который болтает о книгах, тогда как другим хватает духу писать их. Который смеется над теми, кто стремится прекратить страдания других, но сам при этом не делает ни черта. Наверняка вы знаете подходящее слово.