Звезда морей
Шрифт:
Зимой, когда с лип опадают листья, я вижу надгробие их матери из окна, у которого сижу и пишу. Прекрасная дочь, которую мы потеряли, покоится подле нее. Я часто их навещаю, теперь почти каждый день. Мне нравится слушать стук колес проезжающих мимо трамваев, гудки буксиров, заходящих с реки — напоминание о том, что этот шумный город на самом деле древний остров, доисторическая скала, сокрытая бетоном. Каждое утро на кладбище
Весной на кладбище гуляют парочки, конторские служащие, студенты университета. Порой я вижу, как ребенок ловит сачком удивительных бабочек в зарослях крапивы позади часовни. Этот светлый мулат, маленький чистильщик обуви, который насвистывает южный госпел, пробираясь на цыпочках меж могильных плит и посмеиваясь себе под нос, сажает бабочек в стеклянные банки и продает на своем рабочем месте на Двенадцатой улице. Вскоре и надо мною будут петь птицы. Врачи говорят, дни мои сочтены. Мне хочется думать, что мальчик будет насвистывать надо мной госпел, а когда вырастет, то и его сын. Но я знаю, что этому не бывать. Я уже ничего не услышу. Не на что надеяться, нечего бояться.
Все, что описано выше, было на самом деле. Это факты.
Что же до остального — подробностей, акцентов, приемов повествования и композиции, событий, которых, может, и не было, или были, но совершенно иначе, нежели здесь описано, — всё это принадлежит воображению. И я не стану извиняться за это, даже если кому-то и покажется, что следовало бы.
Может, они и правы — по крайней мере, со своей точки зрения. Взять реальные события и превратить их в нечто другое — задача, за которую нельзя браться беспечно и хладнокровно. Читатели сами ответят себе на вопрос, стоило ли так поступать и этично ли это. Любой рассказ о прошлом способен вызвать подобные вопросы: можно ли понять историю, не спрашивая, кто ее рассказывает, кому и для чего.
На вопрос, кто же убийца, я отвечу так: на стене его кабинета висит портрет чудовища, который он вырезал из газеты семьдесят пять лет назад, когда по молодости верил, что цель оправдывает средства. Любовь и свобода — чудовищные слова. Сколько зверств творится ради них. Убийца был человек очень слабый и рассудительный: такой способен на что угодно. Он верил, что не сможет жить без того, чего жаждет,
Теперь он старик, и жить ему осталось всего ничего. За и идеи его на улице, люди приветливо улыбаются. Они знают, что когда то он что-то писал, но что именно, не знают. Давным-давно, встречаясь с президентами и знаменитостями, он собирал пита ты для своего труда. Но те времена длились иедолго, и он обрадовался, когда они миновали Каждое утро он навещает могилу жены. По вечерам сидит у окна и пишет, а со стены на него смотрит портрет другого убийцы. Иногда тот напоминает ему о Пайесе Малви, иногда о Томасе Дэвиде Мерридите, но чаще о других неприкасаемых, которые, насколько ему известно, дожили до преклонных лет и умерли в своей постели.
У многих на «Звезде» были секреты, постыдные тайны. Мало кто хранил свою тайну так долго.
Взгляд убийцы пробуждает в памяти многое, но чаще всего то, о чем он порой забывает. Что каждое изображение, запечатленное на бумаге, заключает в себе призрак своего творца. За рамкой, за краем, зачастую находится место, где скрывается тот, о ком идет речь. Присутствие его изменчиво, неуловимо, однако все ж таки ощутимо — из-за маски. Он здесь, убийца, в картинах, которые пишет. А еще в них таятся нерассказанные истории, как во всяком, кто когда-либо ненавидел, течет кровь его бесчисленных предков. Каждой женщины. Каждого мужчины.
До самого Каина.
Г. Грантли Диксон
Нью-Йорк
Великая суббота, 1916 год