Зверь
Шрифт:
— Не знаю, найдется ли у меня время. Я очень занята. Найду кого-нибудь, кто сможет учить тебя гораздо лучше, чем я.
— Но мне нравится, когда меня учишь ты.
— Я ведь уже сказала, что очень занята.
— Ты на меня сердишься? Я что-то сделала не так?
— Конечно нет, дорогая. Мне просто кажется, что… что ты не доверяешь мне так, как доверяла Диего. Я понимаю, это не твоя вина. Я до сих пор чужая тебе, но надеюсь, что скоро все изменится, и обещаю: я помогу тебе найти сестру. Если вспомнишь хоть что-нибудь — любую мелочь, которая могла бы помочь делу, обязательно расскажи мне. К несчастью,
— Я знаю! Клянусь, я рассказала все.
— Вот если бы я могла отыскать этого брата Браулио… Диего говорил, что он, скорее всего, что-то знает.
— После ночной резни я его не видела.
Лусия старалась вести себя как можно осторожнее. Ана Кастелар уже с трудом сдерживала гнев, и девочка надеялась, что успеет сбежать прежде, чем испытает на себе его силу. Оставшись одна, она дождалась, когда сердце перестанет так отчаянно биться, и достала из-под рубашки украденную бумагу — возможно, она поможет найти Клару… Но не смогла разобрать ни слова.
Она пыталась вспомнить уроки Аны и постепенно соединила написанные под эмблемой буквы в слово: «М-И-Р-А-Л-Ь-Б-А».
Что это значит? «Миральба» или «мирабла»? Может, это на чужом языке? Томас Агирре, конечно, завтра разберется — они договорились встретиться утром. Он велел ей прийти на площадь Святой Варвары, когда колокола пробьют десять.
72
____
— Когда я расскажу правду, ты возненавидишь меня, но я это заслужила. Я не безвинная жертва, на мне такая же вина, как и на остальных членах тайного общества.
Слова Гриси ошеломили Доносо. Правда оказалась ужаснее, чем он мог себе представить.
— Я познакомилась с Асенсио де лас Эрасом, когда играла в парижском театре. Он тогда был испанским консулом во Франции. Однажды он увидел меня на сцене, а потом прислал огромный букет и пригласил на ужин. С ним я посетила места, где прежде не бывала: лучшие рестораны, самые блистательные заведения Парижа. Мы стали любовниками. Именно Асенсио впервые отвел меня в опиумную курильню в квартале Марэ… Она была совсем не такой, как мадридская курильня на улице Крус, где все валяются на вонючих матрасах. Там было роскошно, китаец-управляющий подавал трубки, отделанные серебром. Будь проклят тот день, когда я впервые попробовала опиум! Асенсио показал мне не только курильню, он ввел меня в тайное общество…
Гриси умолкла. Было видно: она собиралась с духом, чтобы сказать наконец то, говорить о чем ей было труднее всего.
— В общество карбонариев? — подсказал Доносо.
— Да. Я сопровождала его на собрания, хотя они казались мне ужасно скучными. А потом до Парижа добралась холера. Прошел слух, что от нее есть верное средство, но знает о нем только узкий круг избранных. И Асенсио ввел меня в компанию чудовищ.
— Почему чудовищ?
Костлявые руки Гриси вынырнули из-под простыни и яростно вцепились в Доносо.
— Поверь, я не знала, что за ритуалы они проводят! Не знала…
— Успокойся, Гриси. Расскажи по порядку.
— Собрания проходили в одном из залов заброшенной тюрьмы Ла-Форс. Нас было двенадцать человек, но глубокие капюшоны скрывали наши лица, и, кроме Асенсио, я никого не знала. Возможно, там не всегда собирались одни и те
Гриси душили рыдания, и несколько секунд она не могла произнести ни слова. Доносо не торопил ее.
— Эти люди разорвали ее на куски, чтобы избавиться от нечистого тела, — наконец заговорила она снова. — Когда я поняла, что происходит, то онемела от ужаса. С тех пор я больше ни разу не была ни на собраниях, ни в театре. Я не могла думать ни о чем, кроме того кошмара, который увидела. Единственным местом, где мне удавалось забыться, стала опиумная курильня. Я потеряла интерес ко всему, даже к собственной дочери, которая целые дни проводила в одиночестве. Иногда я подолгу не возвращалась в нашу мансарду, и ее кормила сердобольная консьержка, валенсийка, с детства жившая в Париже. Однажды Асенсио нашел меня в курильне и заявил, что, вступив в общество, я уже не могу из него выйти. Но я не хотела возвращаться. И тогда исчезла моя дочь…
— Он похитил ее, чтобы купить твое молчание?
— Ее принесли в жертву на одном из ритуалов. Когда нашли ее растерзанное тело, я окончательно пошла ко дну, лишилась рассудка, меня спасал только опиум. Я потеряла работу в театре, мне пришлось торговать собой. Из курильни в Марэ я постепенно перебралась в другие, для бедняков, — на Монмартре, на площади Пигаль… Но однажды я решила побороть зависимость и поехала в Мадрид, готовая бросить опиум, вернуться в театр, жить дальше, пусть и с мучительными воспоминаниями.
Она снова зарыдала. Доносо предложил ей передохнуть и завершить рассказ на следующий день, но Гриси хотела покончить с этим сейчас.
— Я пошла к Хуану Гримальди, директору Театро-дель-Принсипе. Мы были знакомы много лет, я знала, что ему нравится моя игра. Я уговорила его дать мне главную роль в ближайшей премьере, начала репетировать… Но потом мне попалась на глаза статья о зверски убитой девочке. Я сразу поняла, что это продолжение кошмара, с которым я столкнулась в Париже. Я узнала — это было не трудно, — что под псевдонимом Дерзкий Кот пишет Диего Руис, отыскала адрес и пошла к нему. На следующий день после репетиции меня подкараулил Асенсио де лас Эрас. Он стал меня запугивать, заставил сесть к нему в карету. В ту ночь я попала в курильню на улице Крус, и месяцы воздержания пошли прахом. Я снова превратилась в заложницу опиума и этого человека…
— Почему ты ничего мне не сказала? Я мог бы тебе помочь.
— Когда я пошла к Диего, клянусь, я хотела сделать доброе дело! Хотела быть полезной, надеялась, что парижский кошмар не повторится в Мадриде. Но когда в следующей статье Диего упомянул девочку, которую нашли на берегу Сены с оторванной головой, Асенсио понял, что я обо всем ему рассказала. Он пригрозил убить меня, если я продолжу распускать язык.
— Этот человек был твоим любовником, наверное, так он пытался защитить тебя. Ты захотела вернуться к нему? Поэтому не рассказала мне правду?