Зверь бездны

Веста А.

Он долго чистил закуту, поил лошадь, укрывал ее на ночь попоной из ватных одеял.

Сашка замкнулась: он, Алексей, уходил из ее жизни, убывал, как убывает месяц, скудеющий с каждой ночью. Теперь он часто просыпался от внезапного ночного холода и подолгу смотрел, как в мертвенном свете ущербной луны она сидит у окна и смотрит в мерцающий ободок чаши. Что слышалось ей в завываниях ветра, с кем говорила она, подняв лицо к бледному пятну за морозными стеклами?

В тот день, повинуясь недоброму чувству, Алексей наскоро обежал Тишкину падь и, не

дойдя до лосиных кормушек, завернул к дому. И вовремя. Он застал Сашку в разгар сборов. Она торопливо закидывала вещи в свой истертый вещевой мешок. Руки ее тряслись. Алексей сдернул шапку, озирая разгром в избушке.

— Ты куда-то собралась? — недобро спросил он у встрепанной Сашки.

— Да, мне надо в Москву. Загостилась я. Только ничего не говори. Мне было очень хорошо, и так далее. Я ни о чем не жалею. Ну не знаю, что еще говорить…

Алексей онемел.

— Так ты зачем приезжала-то? Погостить? Кусок голодному кинуть?

— А что? Черствый кусочек оказался?

— Мягкий, до боли мягкий… Сашенька, ну что ты задумала. Я же вижу, что ты врешь мне. А глаза и руки твои не врут. Хорошо, Сашенька, поедем вместе, только немного обожди. Дела уладим и рванем в Белокаменную.

— Я не хочу, чтобы тебя убили, — прошептала Сашка. — Ты должен жить долго, беречь этот лес, медведицу, всех твоих лосей, косуль и зайцев. Это — твой Грааль… А я… Я постараюсь вернуться, когда все закончится.

— Что закончится?

— Война…

— Ты с ума сошла? — Ну подожди хоть два месяца, до весны подожди. Я не могу сейчас лес кинуть.

— Алеша, не могу я ждать.

Алексей заметил на столе рассыпанные карты, банку с молоком и расплющенный пакет с творогом.

— К Купарихе ходила?

— Ходила. Сказала, что больше не приду. Ты ей заплати за два раза.

— Никуда ты не поедешь, — обреченно прошептал Алексей.

— Запрешь? Так ведь все равно уеду.

Сашка, закусив губы, торопливо оделась.

Стукнула дверь в сенцах. Жалобно заскулила Велта. Опершись лбом в ледяное стекло, он видел, как она потрепала по холке Дели, и та игриво стащила варежку с ее руки, как погладила столб ворот и, оглянувшись на избу, на низкое серое небо, заторопилась вдоль набитой санями колеи.

В феврале избушку по самые окна завалило снегом, словно саваном обернуло. Каждую ночь метель набело перестилала поля. Сухая, спорая поземка быстро выглаживала скважины следов. В один из вьюжных дней пропала Велта. Алексей долго шел по заметенным следам, пока не стемнело и ребристая тропа не потерялась в чаще. Сердце собаки не выдержало человеческого горя. Если бы не лошадь, и Алексей заснул бы в одну из беззвездных волчьих ночей и больше не проснулся. Но Дели каждый день через силу возвращала его к жизни. Он кормил ее, ходил за водой, чистил хлев, и за работой горе стихало.

Карты, брошенные Сашкой, он хотел сначала сжечь, но потом внимательно изучил их одну за другой. Дьявольские картинки скрывали тайну исчезновения Сашки, и он силился прочесть

черные пауки иероглифов, в которых были зашифрованы их судьбы. Карты казались ему зеркалом, где каждый видел самого себя таким, как есть. На некоторых картах темнели пометки и значки, сделанные Сашкиной рукой, но он не знал ключа к этой азбуке.

Снег немного осел, задышала первая оттепель, когда на милицейском «козлике» до него добрался участковый.

— А девчонка-то твоя, Агриппина, пропала. До Москвы так и не доехала. И Борька Плюев, ухажер ее, тоже исчез в неизвестном направлении.

Ранним утром следующего дня Алексей запер избушку и вывел лошадь на лесную дорогу.

— Прощай, Дели. Куда мне тебя деть, не знаю. Впору к Пастушку тебя свести. Иди ищи себе другого хозяина.

Лошадь долго шла за ним, подталкивая мордой в спину.

Так добрели они до цыганского дома, но дворец стоял пустой: чернели глазницы выбитых окон, тоскливо скрипели флюгера-лошадки, кованые ворота болтались на ветру.

Стараясь не смотреть в глаза лошади, он привязал ее к телеграфному столбу ввиду поселка.

Дели по привычке совалась за пазуху, влажно дышала в щеку и звала кротко и нежно, но он не оглядываясь уходил через поле по снежной целине к автомобильной трассе.

Глава четырнадцатая

Последний герой

Поезд нес Алексея в Москву, в темную смерчевую воронку, поглотившую ту, которая любила его. В нагрудном кармане его камуфляжа поскрипывала пачка немятых купюр: зарплата за несколько месяцев. Поезд уносил его все дальше от брошенной заимки, от Тишкиной пади, но лес все еще тянулся к нему, еловыми лапами закрещивал и благословлял его путь. В груди дрожала намагниченная стрелка и вела к цели.

Он ехал выручать Гриню, но себя не обманешь: мучительная память о Сашке, как обезумевший конь, мчала его в Москву.

Второй час Алексей бродил по Комсомольской площади, зная, что «зверь» рано или поздно выйдет на ловца.

У входа в метро дрогла на февральском ветру измызганная шлюшка. Она покосилась на хмурого приезжего в сером ватнике с поднятым воротником. Высокие, раскисшие от столичной слякоти валенки «лохаря» навели ее на мысль о золотых заполярных приисках.

— Мужчина, закурить не найдется, — без всякой надежды спросила она у Алексея, хотя в ее сумочке лежала не начатая пачка.

— Не курю, — отозвался Алексей, но не поскупился и купил для дамы пачку «LM».

— Слушай, красавица, вопрос к тебе есть. Где тут у вас, в этой гребаной столице, развлечься можно?

Старания Алексея не остались незамеченными. Из-под арки вынырнул шустрый паренек, как водится, невинно-приятной наружности. Алексей, запинаясь от смущения, объяснил юному, шмыгающему носом Велиару, что ему, собственно, нужно.

— «Манго-манго» захотелось? На «Тверез» поезжай, здесь черномазых нет, а лучше прямо к институту.