Зверь бездны
Шрифт:
Так повелось: «родится — кричит, умирает — молчит». В тишине со звоном рвались тонкие нити, лопались пузырьки дыхания, подрагивали и расправлялись складки стариковских морщин, и этот тихий шелест смерти был так же внятен, как шорох падающего за окном снега, и мехи позабытой гармони вдруг дрогнули и протяжно вздохнули.
Алексей расправил ладони старика, и сложил их на груди. Постоял, всматриваясь в лицо, силясь запомнить, мягко прижал ладонью и удержал веки, подвязал безвольную челюсть. Все делал спокойно. Постоял возле тела, как в карауле. Насмотрелся он на
Снегопад засыпал избушку, и последние скорченные листья пятнали сугробы и стлались по ветру. И тут впервые заметил он уснувшую между зимних рам бабочку: разглядел черный парус сложенных крыльев, словно плыла она сквозь зиму на одной ей ведомый весенний восход.
Остаток дня и ночь Алексей просидел рядом со стариком, а ранним утром впервые запряг Дели в дровни и по высокому плотному снежку поехал за Петровым. Вдвоем с участковым милиционером они вынесли гроб и погрузили на сани.
Путь их лежал через Ярынь на местное кладбище. Проезжая по тусклым улочкам, Алексей спросил у Петрова, как найти Гриню.
На стук вышла толстуха:
— А, вот и женишок пожаловал.
— Мне бы Агриппину. — В синюшном, оплывшем лице, он пытался отыскать отблеск яркой Грининой красоты, но едва уловимое сходство все же было.
— Нет Грини. — Пиня зябко ежилась в дырявой вязаной кофте поверх ночной рубашки.
— А когда она придет?
— Не придет она. В Москву уехала, на парикмахера учиться.
У Алексея оборвалось сердце.
— Она ехать не хотела, а я ей: «Доченька, поезжай… На кой ляд тебе этот бирюк лесной сдался?» — мстительно хвалилась Пиня, распаляясь от его подавленности, но по тоскливым, запавшим глазам Алексей догадался, сколько успела выплакать Гриня на материнском плече.
— На вот, книгу велела тебе передать.
На обложке книги, раскинув крылья, цвела тропическая бабочка.
На кладбище прибыли в два пополудни. Петров мобилизовал кладбищенского сторожа, и втроем они принялись долбить могилу.
Земля еще не промерзла в глубину, теплые парные комья ложились на снег, словно распускалась роза или звезда.
После того как забросали яму и водрузили крест, сколоченный из золотистых сосновых досок, Алексей вынул из мешка пушистую елочку-двухлетку и вместе с комом мерзлой земли вкопал рядом с могилой. Вечерело, но этим троим не хотелось расходиться, словно, схоронив старика, они стали братьями, потерявшими отца. Растроганный сторож пригласил милиционера и лесничего погреться в кладбищенскую сторожку. Уют здесь, как водится, был какой-то нежилой, пугающий, и пестрые фотки актеров и манекенщиц, прикнопленные к стенам, смотрелись потусторонне, как слетевшиеся на поздний огонек выходцы с того света.
— Ну что, однополчане, вздрогнем? Хороший мужик был Иван Егорович. Богатыри, не мы… Да-с. Если что обращайся, всегда помогу. — Петров булькнул горлом и шумно занюхал стопку куском черняшки.
Он и здесь чувствовал себя хозяином, большаком:
— Мы, русские, должны помогать друг
Алексей все еще сжимал в руках стопарик, словно хотел раздавить:
— Нет больше русских. Сегодня последнего схоронили.
— Да… паспорт-то свой Егорыч так и не поменял, — припомнил участковый. — Гордый был. Хотя кому это сейчас на хрен нужно. Белые, черные, пусть хоть «зебрами» пишут, один черт, нет уж той России. Нет! Так чего и рыпаться. Профукали…
— В детстве моем случай занятный приключился, — заговорил сторож, оглаживая снежную бородку. — От нас через пять дворов, аккурат на отшибе, бабенка жила. Могла черным поросенком скинуться или вороной. Молоко у коровок сдаивала, а в хлев не заходила. Про нее многое болтали. Так я сам мальцом видел, как она при ущербной луне по полю голая ходила и все словно что-то сбирает да за пазуху кладет. Жутко мне стало смотреть, я и убежал. А на утро глядь, вся полоса в заломах. Это значит, она заломы делала и «спорину» вынимала.
— Это откуда у голой бабы пазуха? Врать ты горазд, дедушка, — насупился Петров, поглядывая на часы.
— Врать мне ни к чему. Вот берем, к примеру, книгу.
Старик взял из рук Алексея книгу с бабочкой.
— Вот бабочка: с одной стороны, насекомое, а с другой — знак метаморфоз и преображения духа. Надо в корень зрить. Вот я, к примеру, прожил жизнь философскую…
— Как это философскую…
— Тихую, на окраине бытия, на берегу Танатаса — смертного моря, и многое повидал. Дух в нас животворит. Но если дух сломить, тело следом сгинет, но возможен и обратный процесс.
— Не темни, батя, ты про ведьму начал. — Петров занюхал второй стопарик.
— Так вот, если «спорину» вынуть — все! Погиб урожай. Тля нападет или засуха, да и без засухи все пожелтеет и засохнет. Я мальцом любопытный был, все у стариков выспрашивал, что за «спорина» такая. Получается, что «спорина» — сила или дух. Вот и я думаю, у народа нашего через глумление и осмеяние «спорину» вынули. А уж теперь и вовсе мы единым народом быть перестали, когда один сухую корку сосет, а другой по заграницам жирует, содомиты правят бал, на экране глум и срам, России уж и не видать и не слыхать, одно скотство. Наставляют бессловесных: не люби, не заводи семью, не рожай, не работай. Но пей, гуляй, веселись, жри, как перед концом света.
— А колдунья-то что? — настырно допытывался Петров.
— Что колдунья? Известное дело, только силу свою умножит, чтобы дальше урожаи гнобить и младенцев в утробе скажать.
— Ну и фантазер ты, батя… По-твоему выходит, народ наш околдовали, усыпили да и силу вынули. — Алексея развлекла стариковская побаска. — И мы тут вроде ни при чем.
— «Сон разума рождает чудовищ», сказал один умный человек, а другой умный запомнил, — значительно изрек старик. — И млечную силу нив сцедили, и недра под шумок ограбили, а мы все спим. Нетопыри над нами кружат, вокруг нечисть всякая, вампиры плодятся, а мы все дрыхнем, разве что ненадолго просыпаемся, чтобы водяры хлебнуть, и снова на покой.