Зона риска

Корнешов Лев Константинович

— Давайте пить кофе! — предложил Роман. — Или, может, вы хотите чаю?

— Да, уютный ваши предки мирок соорудили! — Инна держалась спокойно, но в голосе злость, раздражение, нервная крикливость. — Картинки, книжки, столовое серебро, умная музыка, светская беседа... Чаю я не хочу! А знаете, чего хотелось бы, мой сдержанный рыцарь? Чтобы вы как следует выпили, были со мной грубым, поволокли бы меня туда, куда положено таскать таких, как я, а если бы вздумала собачиться, стукнули для острастки, чтобы твердо знала — твое место на половике и когда тебя приглашают в кровать, то должна благодарить, а не брыкаться.

Инна налила себе, выпила,

глянула остро на Романа: мол, вот я такая и другой быть не хочу.

Роман растерялся перед потоком злых, обидных слов. Он не думал, что Инна может быть такой — циничной, вульгарной. Она даже подурнела.

— И не сомневайтесь, мой дружочек, я не буду долго строить из себя недотрогу... Все на стометровке знают, что к числу неприступных крепостей я не отношусь. Кроме того, вы мне просто нравитесь. А почему бы нет? Высокий, симпатичный, уравновешенный, положительный, сдержанный, перспективный, у вас — «колеса», у меня — «берлога», могло бы получиться, а? Нет, конечно, ненадолго, но кто заглядывает вперед? Кому это надо — думать, что будет потом? Я бы к вам свои руки приложила, научила одеваться как следует, а не во что придется, познакомила бы со стоящими людьми — смотришь, образовались бы, а данные у вас есть, на фоне других вы смотритесь. Не теряйте, мой дружочек, времени... А то скоро придет благовоспитанная сестрица Лина...

Роман резко поставил на стол чашку, расплескав кофе, отодвинулся от Инны. Сдерживая злость, стараясь быть спокойным, сказал:

— Вам что, доставляет удовольствие говорить гадости? Тогда продолжайте в том же духе, я терпеливый, все выслушаю. Но если завтра вам будет стыдно — не я виноват...

— Ничего-то вы не понимаете, — устало сказала Инна. Возбуждение прошло, она снова сникла.

— Не понимаю. — Роман смотрел исподлобья, ему не нравилось ни настроение Инны, ни странные ее слова. — Не могу понять, за что вы на весь мир обиделись? Допустим, в чем-то когда-то ошиблись, такое случается... Но не значит же это, что все дороги перекрыты? Вы успели и квартирным уютом попрекнуть и в грязном меня заподозрить — пригласил, мол, девушку, когда дома никого нет... Не такой уж я наивный, чтобы не догадаться, о чем вы подумали. Правильно?

— Да нет, Рома, это я со злости...

— А в квартире у нас действительно хорошо. Отец и мать всю жизнь работали, кстати, всяким, сервантикам-трельяжикам особого значения не придавали. И не раз — мы с Линкой тому свидетели — они весь этот уют бросали и мчались в геологические партии. Мне всегда казалось, что для них жизнь там, а здесь привал, место для передышки.

— Вы очень любите своих родителей.

— Люблю и горжусь ими, — запальчиво продолжал Роман. — Знаете, как они умеют работать? Для них, когда увлекаются по-настоящему, ничего, кроме работы, не существует. Может быть, еще мы с Линой... И, наверное, правильно, что их труд хорошо оплачивается, и смогли они приобрести любимые книги, красивую мебель и прочие предметы, составляющие уют. За свой труд они имеют право отдохнуть спокойно.

— Роман, не горячитесь, я пошутила, не знаю, что это на меня накатило.

Не могла же Инна объяснить ему, что это напряжение последних дней, всякие каверзы Артема Князева, предчувствие того, что поездки по его поручениям добром не кончатся, заставили ее забыться, позволить выплеснуться наружу раздражению. В самом деле, при чем здесь этот мальчик?

— Хватит, Рома, на эту тему, — повторила она.

— Нет, Инна, раз начали, давайте

продолжим. Бывает ведь так, что человек жизнь прожил, а вспомнить нечего. Оглянется назад — пустота. Сплошняком вечера с преферансом или с приятелями-доминошниками — тут дело в склонностях. Или попойки и подсчеты, кто сколько употребил...

— Теперь вы злитесь, Роман. — Инна взяла из пачки сигарету, закурила, протянула пачку Роману: — Попробуйте.

— Не курю. — Роман положил сигареты на стол, задержал руку Инны в своей. С той же непривычной для себя обозленностью, с которой говорил раньше, продолжал: — Такие вот преферансисты-доминошники склонны на жизнь жаловаться: и того нет, и это не так, и вот сосед машину купил, а тут на «пузырек» не хватает. Преферансисты — это я образно... Мало ли кто на что жизнь убивает! Мне их нисколечко не жалко. Сами виноваты. А мой отец, сколько я себя помню, всегда работал. И с азартом, с неистовостью, и труд был для него не бременем, а удовольствием, радостью. Я ночью случайно проснусь, а у него в кабинете свет, сидит пишет.

— Да кто он такой, ваш отец?

— Профессор Жарков... Вам эта фамилия ничего не скажет, а тем, кто хоть как-то связан с геологией, очень многое. Вон на той отдельной полке — его труды. Они переведены на пятнадцать иностранных языков, по ним учатся студенты чуть ли не в половине стран мира.

— То-то к вам Князь так прилепился... — протянула Инна.

— Какой князь? — не понял Роман.

— Не обращайте внимания, — спохватилась девушка, — это я совсем про другое, про свое.

— Ну ладно, — начал остывать Роман. — Не понимаю, чего я вдруг расхвастался своим отцом? Но только знаю твердо, — снова загорячился он, — в нашей стране человек всего может добиться. Если сильно этого хочет и умеет потрудиться. А на блюдечке готовенькую симпатичную жизнь никто не преподнесет.

— Вы, как всегда, правы, умный мой рыцарь. — Инна снова была такой, как всегда — насмешливой, уверенной в себе. — Эти истины я усвоила с первого класса. Правда, потом были и другие уроки, но не будем о них говорить. Во всяком случае, сегодня. Уже ведь поздно.

И в самом деле, старинные часы ударили одиннадцать раз.

— Счастливый вы, — с тоской проговорила Инна. — Про своего родителя вот так, по-доброму... А мой, как вы точно выразились, жизнь в пульку проиграл.

— Простите, я не знал, — растерялся Роман.

— Ничего, мой тактичный рыцарь, ничего... Вот мне и пора. Сейчас придет ваша сестра. — Инна стала собираться, подошла к зеркалу, поправила волосы, чуть тронула губы помадой. — Спасибо вам за этот странный вечер. Я собиралась многое вам сказать, но почему-то завелась, ничего не успела, понесло меня по каким-то рытвинам и ухабам... Вы еще захотите со мной встретиться? — жалобно спросила она. — После всего, что я наговорила о себе?

«Что-то с ней все-таки происходит, — подумал Роман. — Хотелось бы знать, что, но как спросить? И ведь не скажет...»

Ему и невдомек, что были минуты, когда Инне хотелось все-все ему рассказать, может быть, даже разреветься у него на плече, вымолвить: «Помоги мне! Запуталась — на душе грязно и тяжело...» Но минуты эти прошли, Инна холодновато, трезво подумала: «Князь не отвяжется, да и нет выхода. Или — или...» Не опора ей добрый, внимательный Роман, куда ему против Князя, Мушкета, против их ребятишек, привыкших кидаться впятером на одного. Да и что понимает этот парень в жизни? Оранжерейное растение, хотя, надо признать, не из хрупких.