Золотые апостолы
Шрифт:
Он жадно затянулся и замотал головой:
– Желобка на полу больше нигде.
– А если Рита вообще не в монастыре?
– Здесь! – сказал, выдохнув дым. – Я знаю.
"Откуда?" – хотел спросить я, но промолчал. Закурил. Никотин ударил в мою очумевшую голову, одурманенную недавней выпивкой, все вокруг на мгновение поплыло. Вдруг привиделось: недостроенная стена, трое каменщиков, торопливо закладывающие полукруглую нишу кирпичами…
– Не замуровали же ее здесь!
– Что?
Он схватил меня за руку, больно сжал. И вдруг, отшвырнув в сторону сигарету, выбежал в коридор.
В сводчатом зале мы остановились, полосуя лучами фонарей кирпичные стены. И я вдруг понял, что мне показалось здесь странным. Той ночью, два дня назад, ниши были на обеих стенах. Симметричные…
– Сюда!
Я подбежал к левой стене.
– Здесь!
Кузьма провел пальцами по шву между кирпичами.
– Свежая…
Несколькими резкими ударами гвоздодера он выбил внутрь ниши верхний кирпич, затем крюком инструмента стал сбрасывать остальные на пол подвала перед собой. Как только отверстие стало шире, я стал помогать. Шершавые кирпичи больно обдирали руки, но сейчас было не до того. Откуда-то из темноты возник пан Веслав и стал тоже выламывать кирпичи… В подвале стоял грохот, пыль плясала в воздухе, оседая на наших потных лицах, а мы все бросали и бросали кирпичи на пол…
В нише стояли мешки. Высокие, узкие, пошитые из почерневшей от времени толстой кожи. Мы с Кузьмой выволокли на свет ближайший, Кузьма дрожащими руками распахнул горловину.
– Что это?
Я осторожно взял из его ладони гладкий желтый кружок. Подсветил фонариком.
– Златник Владимира Святославовича, больше известного как Красное Солнышко. Равноапостольного крестителя Руси.
– Редкая монета?
– В специальной литературе описано одиннадцать экземпляров, фактически их всего шесть и все в Эрмитаже. Самый подделываемый в СНГ раритет.
– Дорогая?
– Даже трудно оценить. Два года назад сребренник Владимира (их известно свыше четырехсот) российский музей купил за четыре тысячи долларов.
– А это? – протянул он мне еще один кружок.
– Византийская номисма. Золотой иперпир Алексея Комнина. Это не такая дорогая.
– Нумизматическая коллекция, – Кузьма ссыпал монеты обратно.
Мы вытащили из ниши все двенадцать тяжелых кожаных мешков. Ксендз деятельно помогал нам. В мешках были монеты: золотые – английские нобли, португалы, различные дукаты; серебряные (их было гораздо больше) – талеры, гульдены, двойные талеры и половинные. В части мешков оказалась столовая посуда, золотая и серебряная; большие блюда, не влезавшие в узкие мешки, были скручены трубкой… Попадались кубки – золотые и серебряные, усыпанные драгоценными камнями пряжки туфель, подвески. В трех мешках оказалось оружие. Холодное: шпаги и сабли в дорогих ножнах и с рукоятками, усыпанными камнями; огнестрельное: отделанные золотом и серебром кремневые пистолеты. Сокровища магнатов Чишкевичей. Того, чтобы мы боялись увидеть, в мешках не оказалось.
Окинув ошалевшим взглядом устроенный нами развал, Кузьма торопливо пошел вдоль стены, подсвечивая себе фонарем и постукивая гвоздодером. Когда кирпич отозвался глухим звуком, присел и стал внимательно изучать кладку. И вдруг ожесточенно ударил в нее стальным крюком. Я кинулся на помощь…
2.
Снова
Мы работали вдвоем: ксендз все еще возился у мешков. В очередной бросив на него сердитый взгляд, я заметил, как он торопливо прячет в свою сумку какой-то длинный кожаный футляр.
– То не злато, пан, то не злато! – замахал он руками, увидев мое лицо. – Паперы. Только паперы…
Подскочив к нам, он стал помогать, торопливо отбрасывая в сторону кирпичи. Когда перегородка опустилась ниже колен, Кузьма нырнул в нишу. Неуклюже попятился, вытаскивая наружу что-то большое. Выпрямился и повернулся к нам.
…Голова Риты безжизненно свисала вниз, кисти рук болтались у колен Кузьмы. Бросив взгляд на усыпанный кирпичами пол, Кузьма прислонился спиной к стене и медленно сполз вдоль нее, устроив тело на коленях. Осторожно взял Риту за плечи и прижал к себе. Бережно погладил по голове.
– Воробышек…
Я отвел взгляд. Отец Веслав тоже смотрел в сторону, мелко крестясь. Кузьма что-то бормотал у меня за спиной, и, оглянувшись, я увидел, как он целует Риту в лоб, глаза и щеки. Глаза у меня защипало – наверное, от стоявшей в воздухе пыли. Я пошел к лестнице.
– Она жива, Аким! Она жива…
Я обернулся. Кузьма, неловко согнувшись, сидел, приложив ухо к груди Риты. Счастливо улыбнулся мне.
– Дышит! Просто без сознания.
Он поднялся, не выпуская тело из рук.
– Аким! – он кивнул в сторону ниши. – Там еще…
Еще вытаскивая тело наружу, я понял, что здесь мы опоздали – тело в моих руках было холодным и окостеневшим. Поэтому, вытащив его на свет, я торопливо уложил труп на пол…
Глаза рыжей попадьи были закрыты, словно она спала, но нижняя челюсть обвисла, приоткрыв черную щель рта.
– Патер ностер… – послышалась сверху.
Я поднял голову. Ксендз, крестясь ладонью, громко читал молитву. Я развязал узел платка под подбородком попадьи, придерживая ее голову, осторожно снял его и накрыл безжизненное лицо. И разорванную до позвоночника шею… Рыжая Раиса из деревни Прилеповка оставила не только своего Константина. И кто бы чего не говорил о ней прежде…
– Идем! – услышал я над собой голос Кузьмы. – Больше тут нечего делать.
Ответить ему я не успел. Громовое рычание сотрясло стены подвала…
У лестницы, преграждая нам путь, стоял зверь. Огромный, черный, с рыжими подпалинами на боках. Волк… Нет, волки не бывают такими большими. Собака? Откуда в Горке такая зверюга?..
Глаза зверя бешено блеснули в луче фонаря. Он снова раскатисто зарычал, показывая длинные желтые клыки.
– Пан Езус!
Я оглянулся. Ксендз черной птицей метнулся к мешкам и закопошился у них. Через мгновение в руках его появилась шпага. Ловким движением выхватив ее из ножен, отец Веслав стал в позицию. Позади нас.