Золотые апостолы
Шрифт:
Трое других каменщиков молча стояли рядом. Показавшийся из-за противоположного берега реки оранжевый краешек солнца прогнал сумерки, но внутри новостройки было по-прежнему сумрачно: тени от свежевозведенных и пока еще невысоких стен монастыря покрывали лица людей вуалью печали. Прошло несколько минут. Один из каменщиков, самый молодой и еще безусый, нервно оглянулся по сторонам.
– Совсем развиднелось, батька! Скоро Доминик приедет. Повадился каждое утро…
Тот, к кому были обращены эти слова, не отозвался. Только задавленно всхлипнул, перекрестился и встал.
– Закладывайте!
Трое
…Мелодичный цокот подкованных конских копыт прервал работу. Цокот утих, и внутрь новостройки вошел невысокий плотный молодой человек в богатом кунтуше и высоких сапогах.
– Уже работаете? Добже! – весело сказал он и подошел к сгрудившимся у стены каменщикам. – И стена поднялась со вчерашнего…
Он ковырнул пальцем свежий раствор в шве между кирпичами.
– Не поползет, как у прежних?
– Нет, – коротко отозвался седобородый. – Они фундамент поленились как следует сделать, вот стена и ползла. Мы его укрепили. На века. Только денег на хороший раствор надо бы больше. На простом стены долго не простоят.
– А сколько простоят? – сощурился вошедший.
– Лет сто.
– А вы сколько жить собираетесь?
– Монастырь строим, пан Доминик…
– Скажите спасибо, что граф Чишкевич, католик, дал денег на монастырь схизматиков. Сколько дал, столько и дал, – с хитроватой усмешкой ответил Доминик и прикрикнул: – Что стоите? Работайте!
Однако каменщики не подчинились, и Доминик, насупившись, подошел ближе. Трое молодых мастеровых, двое уже возмужавших, с усами, и самый юный угрюмо стояли, заслонив своими спинами нишу. Доминик бесцеремонно раздвинул их и заглянул за невысокую кирпичную перегородку.
– Что это?
Он попытался достать сверток рукой, но седобородый глава артели бесцеремонно оттеснил любопытного в сторону.
– Не трогай! Это дочка моя, Ульяна. Хороним.
Доминик возмущенно сверкнул глазами и вдруг захохотал.
– Ты… Ты хоронишь свою дочь в стене храма? Как графиню? На кладбище места не нашлось?
– Не нашлось, – угрюмо ответил седобородый. – Поп не разрешил.
– Самоубийца? – сощурился Доминик.
– От любви умерла. Вместе с женихом. Родители его не хотели, чтобы он ее брал, они богатые, поэтому сказали, что ведьма… Она не ведьма! Она моя дочка. И раз попы не захотели над ней один раз помолиться, будут молиться теперь каждый день!
Доминик снова хохотнул, но, поймав взгляд седобородого, утих.
– Вот будет храм у схизматиков! Рассказать кому…
Он двинулся к выходу. Но седобородый преградил ему дорогу.
– Пусти! – возмутился Доминик.
– Побожись, что никому не скажешь.
– Да ты!.. Ты, хлоп, смеешь мне?…
Но седобородый остался на месте. Трое других каменщиков подошли и встали рядом. Один как бы невзначай прихватил по пути из корыта, где мешали раствор, лопату.
– Божись! –
Доминик затравленно оглянулся по сторонам, затем бросил взгляд на незакрытую еще кирпичной кладкой нишу и перекрестился слева направо ладонью.
– Патер ностер… – забормотал тихо, затем вытащил из-под высокого воротника золотой крест на витой цепочке и коснулся его губами.
– Все?
Седобородый молча освободил дорогу. У ворот новостройки Доминик обернулся. Четверо каменщиков мрачно смотрели на него.
– Тебя как зовут?
– Микифор Бабоед! – отозвался седобородый. – А это сыны мои: Микифор, Микита и Микола.
– Я запомню! – прошипел Доминик и шмыгнул в проем…
– Аким! Аким!…
Я вскочил. Дуня стояла перед кроватью, глядя на меня встревоженными глазами.
– Там пришли…
Я посмотрел ей через плечо. На пороге веранды стоял невысокий крепкого сложения мужчина. Круглое лицо, чуть тронутые сединой красивые волнистые волосы, маленькая бородка… Он бросил сумку, которую держал в руке, на пол и шагнул ближе.
– Меня зовут Кузьма Телюк, – сказал он звучным голосом. – Нашел вот.. – и добавил, кусая губы: – Ну что, наломали дров?..
Часть третья
Подземелье
1.
Господи! Как же все это рассказать…
Год миновал после той страшной ночи, но ничего не забылось и не изгладилось: как будто не просто отложилось в памяти, а запечатлено как в камне. Можно даже потрогать эти письмена, явственно ощутив каждую шероховатость, оставленную резцом. Только трогать не хочется…
В детстве мне часто снилось, что я живу в маленьком деревянном домике на берегу быстрой реки. Одинокое старое дерево сразу за оградой низко склоняется над водой, купая в ней свои ветви. Вот я перебираюсь с берега на этот ствол, ступая босыми ногами по шершавой коре, сажусь на середине и опускаю ноги в реку. Теплый поток мягко толкает меня в пятки, журчит вокруг них, выталкивая ступни из воды. Мне щекотно и приятно, я снова и снова погружаю ноги в воду…
Сон этот был настолько ярким и зримым: наполненным красками, звуками и ощущениями, что наутро я просыпался в полной уверенности, что сейчас подбегу к окну и увижу там свое дерево. Но за окном маячил облезлый бетонный забор воинской части, и не было никакой реки. А я полдня проводил в странной раздвоенности, не понимая, который из миров более реален? Тот, который я вижу сейчас, или тот, из которого я вернулся?..
Нечто подобное и сейчас. Я все помню: шершавую грубость обдирающих ладони кирпичей, тяжесть безжизненного тела Риты, сырой запах свежей крови и сдавленный хрип раненого волка за моим затылком… Все это заставляет меня поверить в реальность случившегося. Но разум сопротивляется. Мне хочется, как в детстве, подбежать к окну и увидеть облезлый бетонный забор. Сейчас я хочу видеть забор…