Золотые апостолы
Шрифт:
Покончив с посудой, Дуня повернулась ко мне, пряча покрасневшие от воды руки под фартуком.
– Что-нибудь еще?
– Присядь! – попросил я, придвигая стул.
Она села на краешек, все также пряча руки. Я молчал, не зная, с чего начать, а она спокойно смотрела на меня своими синими глазами. Молчание затянулось.
– Так что делать, Аким? – вновь спросила она.
– Остаться, – удивляясь своей
– Надолго?
В глазах ее заплясали искорки.
– Пока не надоест.
– Кому?
– Тебе.
– А если мне никогда не надоест?
– Значит, оставайся насовсем.
– У тебя некому мыть посуду?
– Я сам мою посуду! – взорвался я. – Сам стираю, сам глажу белье и убираю квартиру. Я умею готовить, а в армии меня научили пришивать пуговицы и даже штопать одежду…
– Зачем же тогда я тебе нужна? – спросила она, кусая губы, чтобы не засмеяться.
Я растерянно умолк. Она тоже молчала, весело глядя на меня своими искрящимися глазами.
– Ты будешь гладить меня по голове, перебирать мои волосы… – выдавил я.
– И только?
– Мы можем соприкасаться нашими родинками, – сказал я, чувствуя себя полным идиотом.
– Тебе же не понравилось! – всплеснула она руками. – Помнишь, тогда в Горке…
– Ну, я не ожидал… – забормотал я, с ужасом понимая, каким дебилом сейчас выгляжу. – Это было так вдруг…
– Смотрю я на тебя и глазам не верю, – сказала она, засмеявшись. – Умный, образованный, красивый – гусар, как Рита говорит, а предложение девушке толком сделать не умеешь… Не знаешь, разве, что в таких случаях говорят?
Она привстала. Меня рывком сбросило с диванчика. На колени.
– Ты что, Аким! – растерянно говорила она, пытаясь освободиться. – Не надо. Я пошутила…
– Мы будем ходить с тобой в обнимку в лунную ночь, целоваться и болтать чепуху, – твердил я, обнимая ее колени. – Я буду носить тебя на руках и согревать тебя своим телом. Я защищу тебя, если вдруг какой-нибудь волк выскочит нам навстречу, и задушу его голыми руками. Я никому не позволю тебя обижать и не обижу сам…
– Аким!..
Она вновь попыталась освободиться. Я не отпускал. Тогда тоже она опустилась на колени. Мы стояли напротив друг друга на замусоренном кухонном линолеуме, как двое ненормальных, и я осторожно стирал пальцами слезы с ее
– Обещаешь не обижать, а сам уже обидел, – всхлипывала она. – Почти полгода ни звонка, ни строчки… Я по пять раз на дню почтовый ящик на компьютере открывала: вдруг по "имейлу" что, если по обычной почте нету?
– Слишком много всего случилось, – бормотал я, потрясенно гладя ее по голове. – Мне было сложно сразу разобраться. И в себе, и в чувствах. А потом подумал: я старше ее почти на десять лет, у меня вредные привычки… Она, наверное, уже забыла меня…
– Дурак ты! И не лечишься! – сердито сказала она и встала. – Знаешь, я тысячу раз это себе представляла: приеду, он бухнется на колени и будет просить прощения. Умолять. А я не прощу! – она топнула ножкой. – Ни за что не прощу!
Я смотрел на нее снизу вверх.
– Ну что смотришь, поднимайся! – сердито сказала она, снимая фартук. – Не стану же я гладить тебя прямо здесь, на этом полу…
– Аким! – доносится из кухни. – Иди ужинать!
Я остаюсь сидеть. Так нужно. Спустя минуту Дуня обиженно ворвется в комнату, я схвачу ее за руку, и она с размаху шлепнется мне на колени. Уткнется носом в шею и станет тихонько гладить меня по голове, ласково перебирая пряди. Я могу сидеть так часами. Но часами не получается. Дуня не в состоянии просидеть спокойно хотя бы пять минут. Она соскользнет с колен и потащит меня на кухню – кормить. Ей это доставляет необыкновенное удовольствие – как бы не большее, чем мне ее ласки. Если дела так и дальше пойдут, то я стану толще отца.
Вот, пожалуй, и все.
За этот год я почти пришел в себя. Жизнь идет ровно, как автомобиль по колее. Только иногда, ночью я вижу пойменный луг с высокой травой, редкий туман в низинах; бычок с перекушенным горлом лежит передо мной, неловко откинув голову в сторону. А я, задрав к небу окровавленную морду, самозабвенно вою на полный диск луны…
Я просыпаюсь в холодном поту. Но рядом тихо дышит Дуня, и я успокаиваюсь. Обнимаю ее. Она, не просыпаясь, зарывается лицом мне под мышку и затихает. И я засыпаю…
2004