Золотой ретривер
Шрифт:
— В общем–то, если бы не ее возраст, а ей 25 (я лично заглядывал в ее паспорт), то я мог бы подумать, что она немногим меньше нас в этом «бизнесе».
— Как вы познакомились? — перебил речь Яна Марк, говоря уже более мягким и спокойным голосом.
— Я к этому и веду. Так сложилось, что впервые мы встретились на моей мойке. Она приехала на Audi TT, в дорогой одежонке. Я было подумал, что она — девушка какого–нибудь богатого хмыря, но оказалось иначе.
— Она хотя бы красивая? — еще раз прервал «мистер Блащиковски» своего младшего кузена.
— Невероятно. Не буду ее описывать, потому что боюсь, что ты ее встретишь. Молю, ничего не сделай ей, если увидишь ее вместо со мной.
— А кто сказал, что ты сам ее когда–нибудь увидишь?
— Сейчас я попытаюсь тебя переубедить. Смысл в том, что мы встретились при своеобразных обстоятельствах. В тот день я был на мойке, присматривал за рабочими, ибо дома делать нечего, а тогда была ясная солнечная
Марк лишь утвердительно кивнул.
— В общем, приехали двое в полицейской форме, начали разбирать ситуацию, задавать вопросы. Когда ее посадили в авто, для того, чтобы отвезти в участок и оформить подобающие документы, ко мне подошел один с полицейских, поблагодарил за вызов. Но самым главным было то, — Ян решил, что в этом моменте не помешает эпическая пауза. — что он мне поведал, что это уже не первая ее проделка. Я решил, что она попросту не опытная мошенница и решил дать ей еще один шанс.
— Ты дал тому мудаку в погонах денег?
— Увы, но это так. На следующий день она опять приехала на мойку, я там был вновь, она меня отблагодарила.
— В устной форме, небось? — с улыбкой на лице произнес Марк.
— Да. Но потом мы пошли в кафе неподалеку. Посидели, я поспрашивал ее о том, как долго она в «игре».
— В кафе? Ты в своем уме? — уже с ироничной насмешкой говорил Марк.
— Тогда там было всего несколько человек, расположившихся в другом конце помещения. Кроме того, мы едва ли не перешептывались. Она сказала, что всего несколько месяцев, а я то думал, что немногим больше. Потом, она буквально настояла к поездке к ней домой, наверное, ясно зачем?
— А ты не отказал?
— Нет, но послушай…
— Да какого черта я должен слушать идиота?! — Марк буквально вскочил со своего места, так, что нечаянно ударил ногой столик, столик перевернулся, но уцелел, а с него полетели карты с магнитными лентами, ноутбук, картридер и мини–видеокамера.
— Чтоб тебя..! Какого хрена ты не даешь мне закончить? — также неловко, но резво вздернулся на ноги Ян, управляемые озлобленностью, безысходностью и чувством вины. Жуткое месиво. Еще более жуткое месиво может ниспослаться с небес и материализоваться в этой комнате, если через мгновение младший кузен не придумает оправдание, каким бы ложным оно ни было. Особенно учитывая тот факт, что Марк частенько «выводил подышать свежим воздухом» свой перочинный ножик. Несколькими минутами ранее он уже воспользовался им, а сейчас водимый амфетамином в той же мере, что желание Яна хотя бы на короткий отрезок времени отбить желание Марка побыстрее достать влажные факты, он может бессознательно угрожать своему кузену, как они оба это называют, «для профилактики». Хотя, не только это является причиной возможного нападения. — Подумай хоть немного более масштабно! Изначально моей целью был не перепихон с нею, а желание изучить ее как аферистку, узнать ее сильные стороны, подумать можно ли их развить и использовать в наших корыстных целях! Обман в обмане, сечешь?!
Ян понадеялся, что эти слова склонят Марка к киванию головой. Но напрасно. Со всех движущихся частей тела можно была усмотреть лишь ноздри, движущиеся, как воздушный шарик, надуваемый и вновь спускаемый ребенком.
— Братец, ты даже не замечаешь кому втираешь свою ложь.
— ОК! Тогда спорим на пять штук «зеленых», что она в силах подсобить нам, при этом не оплошав?
— Ты бросаешь мне вызов?
— Вроде того. Принимаешь бой?
Слова Яна перетекли с посудины страха в посудину вызова и принципов. Уж этот говнюк знал, на какую наживку нужно цеплять «мистера эМБи». Если бы принципы были материальными, то не Марк воровал бы, а даже наоборот. Все равно столько враждебной чести, лживой доблести и дурно попахивающих принципов ему ни к чему. Но отнюдь, до какого–то момента не хотел двигаться по ложному, как ему в детстве врали родители и учителя, пути.
Несколькими годами ранее он вознамерился зарыть топор войны между ним и «обманутыми», как он сам их наименовал. А в печальных обстоятельствах своего жизненного старта он будет винить лишь самого себя. Живи сам и дай жить другим. Простите мне, как я прощаю должникам своим. Не рой другому яму… пригодится воды напиться.
— Идет! Чур, я выбираю метод обмана.
— Без проблем. Я, тем временем, пойду домой и окончательно отосплюсь.
— Можешь не слишком расслабляться. У меня уже есть шаловливая идейка. Завтра я арендую платный телефонный
— Вот потом детальней и расскажешь. У тебя эта аферка крутилась в голове еще несколько дней назад?
— Можешь и так считать.
Выпроводив Яна к себе домой, Марк уразумел, как хорош и уютен его дом в тишине и покое. Ян же направлялся к себе домой, где его ждала кошка Тина, выпрашивающая еду и ласку, когда хозяин пересекает порог «берлоги». Ян движется к письму, адресованному не существуещему адресату, лежавшее в столику на балконе. Письмо, въевшееся в душу, корнями порвавшее оковы. Его намерения явно не были таковыми.
Осталось три недели к Дню Рождения. Двадцать один день. Когда говоришь «неделя», кажется, что это понятие сопоставимо с понятием «месяц». Но это все те же крошечные семь дней.
Страх и ненависть где–либо
«Я бы извинился, что не писал столь долго, не будь я уверен, что куда больше любых извинений тебя порадует затейливая предыстория сего послания: я как раз вернулся к себе в комнату после суровой стычки с братцем Марком (припоминаешь? Думаю, ты уже свел знакомство с его фантомным двойником в кофейне Деревни), и я решил, что будет только справедливо утешить свои нервные окончания дымом косяка. Трава была в целости и сохранности, где я ее припрятал — в коробочке из–под кольдкрема из того бритвенного набора, что подарила мне Мона. Но где проклятые бумажки? Даже дети знают, что трава без штакета — одно лишь недоразумение! Как пиво без открывашки. Как опиум без трубки. По самой меньшей мере, девять десятых нашей термосианской жизни — суть вакуум, что запечатан серебристым плавленым песком. Но несмотря на всю искусственность такого бытия, мы все ж способны временами вырываться, открываться и наслаждаться малой толикой пустоголовой свободы. Так ведь, друже? Я хочу сказать, что даже самый правильный, морально стойкий, социально безопасный твердолобый жлоб хоть раз за жизнь, да напивается до вышибания пробки и наслаждается разгулом своего безумства. И то — лишь с пошлого какого–то бухла. Так как же может праздник полной банки ганджи быть омрачен отсутствием штакета? Я весь горел, я весь ревел негодованием. И уж подумывал над тем, чтобы скрутить косяк из глянцевой журнальной шкуры. Но — случилось озарение: мой бумажник! Ужель не положил туда я пачку пусть потертых, пусть обветшалых, но штакетин — в ту ночь, когда мы удолбались в смерть у тебя дома (с нами, кажись, была какая–то девица в тот вечер), а также вместе сложили свой шедевр бессмертной детской классики? Я опрометью ринулся к штанам — и вот мой бумажник. Ах! Ах да! На месте три бумажки, и там же рукопись поэмы — «Вот петух за клушкой мчится. Вот он топчет эту птицу. В грязь вдавил и кинул палку — до чего же птичку жалко!» А это еще что за листочек спорхнул на пол, точно умирающий мотылек? А это клочок салфетки для очков, измазанный губной помадой, и на нем записан телефон рабочий Драго! Вздохнул я, преисполнившись воспоминаниями. Дружище Драго, старина… я снова окунулся в наше беззаботное школярское житье. Хмм, уж верно, не повредит душе моей измученной общение с ним. И надо б черкнуть ему хоть пару строк. И вот я их черкаю (и хорошо б, кабы эта шариковая дрянь прекратила свой саботаж!), с намерением выдуть три косяка, скрученных мною. Три? — слышу я твой ропот. — Три косяка? На одного? И целых три?
Да, целых три, спокойно отвечаю я. Ибо на первый я заработал право в сей нелегкий день, второй — желаю, а в третьем, бог свидетель, я нуждаюсь! Первый — всего лишь плата за хорошее поведение и тяжкий труд. Второй — для удовольствия. А третий — как напоминание мне, чтоб никогда и никогда и никогда не вздумал вновь поддаться каким–либо иллюзиям касательно своей родни. Перефразируя изречение Филдса, «Как может кто–либо, любящий собак и маленьких детей, быть хоть сколько–нибудь приличным человеком?» А для начала, подорвав косяк под номером один, я, сколь сумею, вкратце изложу свою историю. Променяв юдоль разума на мир мышц, я обречен был понести урон и там, и там. Физически я был приговорен к проклятой каторге, по десять трудовых часов, по шесть свинцовых дней в неделю, и мое тело подверглось таким садистским экзерсисам, как: ходьба, бег, спотыкание, копошение, и падание, и вставание, и дальше — волочение ржавого железного троса, с которым соперничать в упрямстве может лишь гиппопотамское бревно, которое я должен тросом обмотать. И мои косточки хрустели и трещали, я ноги в кровь сбивал о твердокаменные корни, когда спасался от бревна, влекомого тросом. И я стоял, едва дыша и дух теряя, изранен терниями, съеден комарами, обожжен крапивой и палящим солнцем, света белого не видя и пользуясь короткой передышкой, пока тот трос тащил бревно за сотню метров, а потом, шипя и проклиная все, стремился в новый бой (что–то из Данте, не находишь?) Но дело не ограничивалось физическими страданиями — в этой земле, куда я приехал, чтобы дать рассудку роздых, возросли миллионно мои мысленные муки! (Пардон за скверную аллитерацию и прости мне небольшую паузу: я прикуриваю по новой свой косяк и едем дальше!)