Золотой дождь
Шрифт:
Как только я поднял наверх последнюю коробку, но еще ничего не успел распаковать, она настояла, чтобы мы выпили во внутреннем дворике по чашке кофе.
Мы сидели в патио всего, наверное, минут десять, и я только-только перестал потеть, когда она объявила, что сейчас самое время сообща ударить по цветочным клумбам. Я выпалывал сорняки, пока спину не заломило. Она же несколько минут была очень деятельным помощником, а потом предпочла стоять, наблюдать и давать указания.
Я могу отвертеться от работы в саду и во дворе, только укрывшись в безопасности в «Йогисе». Я должен обслуживать
Сегодня у нас полно народу, и, к немалому моему беспокойству, здесь и шайка моих сокурсников, расположившихся в переднем углу за двумя длинными столами. Это последняя встреча одного из многих братств студентов-юристов, куда я не допущен. Оно называется «Барристеры» и состоит из пишущих в «Юридическое обозрение» важных персон, которые воспринимают себя чересчур всерьез. Они стараются блюсти таинственность и эксклюзивность, у них свой ритуал вступления, когда они поют какие-то непонятные латинские вирши и делают прочие такие же глупости. Почти все собираются работать в больших фирмах или на федеральной юридической службе, все приняты в отделение налоговой службы при Нью-Йоркском университете. Это группка задавак и воображал.
Они быстро напиваются по мере того, как я таскаю им пиво кружку за кружкой. Самый крикливый из них – маленький, юркий, как белка, Джекоб Стейплс, многообещающий молодой адвокат, который три года назад, поступив в колледж, уже владел искусством грязного трюкачества.
Стейплс изобрел такое количество способов обмана и мошенничества, как никто другой за всю историю колледжа. Он ухитрялся обманом сдавать экзамены, крал учебники, идеи и тезисы у всех нас, врал преподавателям, чтобы подольше не сдавать зачетные работы и резюме. И скоро он будет делать миллионы баксов; подозреваю, что Стейплс один из тех, кто скопировал извещение обо мне в «Ежедневном вестнике» и размножил его по колледжу. Это как раз в его духе.
Хотя я стараюсь не обращать на них внимания, все же время от времени ловлю на себе случайный взгляд. И несколько раз слышу слово «банкротство».
Но я занимаюсь своим делом, иногда потягивая пиво из кофейной кружки. Принс сидит в противоположном углу, смотрит телевизор, одновременно настороженно поглядывая на «Барристеров». Сегодня Принс смотрит собачьи гонки по шоссе во Флориде и делает ставки на каждый забег. Нынче с ним играет и пьет за компанию его адвокат Брюзер Стоун, невероятно толстый и широкоплечий мужчина с длинными густыми седыми волосами и обмякшей козлиной бородкой. Он весит по крайней мере 350 фунтов, и вместе они напоминают двух медведей, жующих арахис.
Брюзер Стоун – адвокат с очень сомнительной репутацией.
Они с Принсом давно знакомы, вместе окончили среднюю школу в южном Мемфисе и сообща сварганили немало темных делишек. Когда никого нет рядом, они считают свои денежки. Они дают взятки политикам и полицейским. Принс у них нападающий, а Брюзер мыслитель. И когда Принс попадается, Брюзер на первых полосах газет вопит о том, что в обществе творится несправедливость. Брюзер пользуется большим влиянием в залах суда, прежде всего потому, что известен своей щедростью по отношению к присяжным. Поэтому Принс не боится
В фирме Брюзера работают четыре или пять адвокатов.
Представить не могу, в каких глубинах отчаяния я должен оказаться, чтобы попросить у него работу. Не могу вообразить ничего хуже, чем говорить, что я работаю на Брюзера Стоуна.
Но Принс может мне это устроить. Он бы с удовольствием оказал мне протекцию, только чтобы показать, какая у него сильная рука.
Однако не могу поверить, что когда-нибудь даже в мыслях я этого пожелаю.
Глава 10
Под давлением нашей четверки Смут смягчается и говорит, что мы можем вернуться в «Кипарисовые сады» самостоятельно и независимо, каждый от себя, а не как группа, которая должна промучиться еще за одним ленчем. Однажды мы с Букером незаметно проскальзываем в «Сады», когда исполняется «Америка прекрасна», и сидим в заднем ряду, пока мисс Берди ведет назидательную беседу о витаминах и подвижном образе жизни. Наконец она замечает нас и настоятельно требует, чтобы мы вышли на сцену и официально представились.
После того как программа дня заканчивается, Букер пробирается в дальний уголок для встречи со своими клиентами и дает им совет, не предназначенный для посторонних ушей. Так как я уже встречался с Дот, а с мисс Берди мы провели немало часов в ожесточенной схватке над ее завещанием, мне не так уж много предстоит сделать. Мистер де Вейн Дьюиси, мой третий клиент во время прошлой встречи, попал в больницу, и я послал по почте совершенно сейчас бесполезное заключение и мои предложения, как ему помочь в его маленькой персональной войне с ветеранской администрацией.
Завещание мисс Берди не закончено и не подписано. В последнее время она очень нервничает, когда о нем заходит речь. Я не уверен, что она хочет его изменить. Она говорит, что давно ничего не слышно от достопочтенного Кеннета Чэндлера, так что, может быть, она и не оставит ему состояние. Я, конечно, стараюсь поддерживать такое настроение.
У нас уже были кое-какие разговоры насчет ее денег.
Ей нравится выждать момент, пока я не зароюсь по самую задницу в палую листву или чернозем для горшков с рассадой, и с меня пот не потечет ручьями, и я весь не выпачкаюсь в земле, и вот тогда, нависая надо мной, она задает какой-нибудь сногсшибательный вопрос вроде: «А сможет жена Делберта оспорить мое завещание, если я ему ничего не оставлю?» – или: «А почему я не могу отдать деньги прямо сейчас, и дело с концом?»
Я останавливаюсь, поднимаюсь от земли или цветов, вытираю лицо и пытаюсь придумать интеллигентный ответ.
Обычно к этому моменту она уже думает о другом и меняет тему разговора, желая знать, почему азалии, вон там, не растут.
Я несколько раз заводил разговор о завещании во время кофепития во внутреннем дворике, но она начинает нервничать и раздражаться. У нее наличествует здоровая подозрительность в отношении адвокатов.
Я проверил несколько фактов. Она действительно была замужем за мистером Энтони Мердайном. Их брак длился почти пять лет, пока он не умер в Атланте четыре года назад.