Золотой дождь
Шрифт:
В прошлом месяце за все свои муки я заработал всего шестьсот долларов. Драммонд зашибает примерно миллион в год. Кили управляет компанией с миллиардным оборотом и, судя по всему, зарабатывает больше, чем их адвокат. И эти люди готовы сделать мне деловое предложение.
– Меня крайне беспокоит поведение судьи Киплера, – вдруг нарушает молчание Драммонд.
– В жизни с подобным не сталкивался, – быстро добавляет Кили.
Драммонд славится умелой подготовкой, и наверняка заранее отрепетировал эту сцену.
– Откровенно говоря, Руди, я опасаюсь его непредсказуемости, – говорит
– Он нас просто ногами топчет, – негодующе трясет головой Кили.
Что ж, Киплер у них и правда – бельмо на глазу, но и поделом им. За убийство молодого парня их необходимо вывести на чистую воду. Я молчу, вежливо выслушивая их стенания.
Оба в унисон прикладываются к стаканчикам, затем Драммонд говорит:
– Я бы хотел уладить это дело миром, Руди. Поверьте, наши позиции достаточно крепки, и мы не сомневаемся в благоприятном для нас исходе. При равных шансах, мы бы выиграли дело уже завтра. Я уже одиннадцать лет не знаю поражений. Судебные баталии – моя излюбленная стихия. Но этот судья настолько предубежден, что просто пугает меня.
– Сколько? – прерываю я его разглагольствования.
Оба ежатся и елозят, словно страдают от острого геморроя. Болезненная тишина, затем Драммонд говорит:
– Мы готовы удвоить сумму. Сто пятьдесят тысяч. Ваша доля – тысяч пятьдесят, а ваш клиент получит…
– Считать я и сам умею, – говорю я. Нечего ему совать нос в мои дела. Он прекрасно знает, что я нищ как церковная крыса, а пятьдесят тысяч для меня – недосягаемая мечта.
Пятьдесят тысяч долларов!
– И что мне делать с вашим предложением? – спрашиваю я.
Кили и Драммонд обмениваются озадаченными взглядами.
– Мой клиент мертв. На прошлой неделе мать его похоронила, а теперь вы хотите, чтобы я предложил ей эти деньги в порядке отступного.
– Было бы вполне этично…
– Только не читайте мне лекцию по этике, Лео. Хорошо, будь по-вашему. Я передам ей ваше предложение, но готов держать пари, что она пошлет вас к черту.
– Мы скорбим о смерти мальчика, поверьте, – голос Кили преисполнен печали.
– Да, мистер Кили, я вижу, что вы убиты горем. И я передам ваши соболезнования семье покойного.
– Послушайте, Руди, мы ведь только хотим как лучше, – неловко говорит Драммонд.
– Где же вы раньше были? – не выдерживаю я.
Воцаряется молчание, мы все потягиваем свои напитки. Драммонд улыбается первым.
– Скажите, Руди, чего хочет эта дама? Чем мы можем ей помочь?
– Ничем.
– Почему?
– Вы бессильны ей помочь. Ее сын умер, и вам не воскресить его.
– Зачем тогда доводить дело до суда?
– Чтобы разоблачить ваши махинации.
И снова они ежатся в креслах. И обиженно хмурятся. И пьют виски с содовой.
– Она хочет вас изобличить, а потом – пустить по миру, – добавляю я.
– Мы ей не по зубам, – заносчиво говорит Кили.
– Это мы увидим. – Я встаю и тянусь за портфелем. – Можете меня не провожать.
Глава 38
Медленно, но верно в нашей конторе начинают накапливаться признаки деловой активности, достаточно пока скромной и непритязательной.
Телефон теперь звонит все чаще и чаще. Требуется немало самообладания, чтобы заставить себя пользоваться аппаратом, в котором установлено подслушивающее устройство, и мне каждый день приходится себя преодолевать. Я всякий раз напоминаю себе, что это вторжение в нашу частную жизнь было осуществлено лишь после вынесения судебного постановления. Ордер подписал судья, а раз так, то ничего противозаконного тут нет.
Передняя комната по-прежнему заставлена взятыми в аренду столами, на которых громоздятся документы из дела Блейков, и зрелище это внушает уважение: да, в этой конторе трудятся серьезные люди.
Как бы то ни было, выглядит наша контора оживленнее. После нескольких месяцев совместной деятельности наши среднемесячные накладные расходы не превышают каких-то жалких тысячи семисот долларов. Совокупный же доход в среднем составляет три тысячи двести, так что на жалованье, которое мы с Деком делим на двоих, и из которого предстоит ещё уплатить налоги, остается всего полторы тысячи.
И все же мы сводим концы с концами. Наш самый выгодный клиент – Деррик Доуген, и в случае, если нам посчастливится договориться о выплате ему двадцати пяти тысяч баксов (это верхний предел страховки Доугена), тогда дышать нам сразу станет легче. Не знаю – почему, но мы надеемся, что дело это разрешится до Рождества. Особого смысла в этом нет, ведь дарить подарки мы с Деком никому не собираемся.
Я собираюсь в течение всех праздников заниматься делом Блейков. Февраль уже не за горами.
В сегодняшней почте нет ничего необычного. Вернее – почти ничего. Как ни удивительно, но среди груды конвертов нет ни одного с эмблемой «Трень-Брень». Случай настолько редкий, что я глазам своим не верю. А вот вторая неожиданность настолько меня потрясает, что я с минуту бесцельно слоняюсь по конторе, собираясь с мыслями.
Конверт крупный, квадратной формы, мои фамилия, имя и адрес написаны от руки. Внутри – приглашение посетить предрождественскую распродажу золотых цепочек, браслетов и ожерелий в ювелирном магазинчике нашего торгового центра. Такие приглашения приходят с каждой почтой, и обычно я выбрасываю их сразу, не читая.
Но внизу этого, под расписанием работы магазинчика изящным почерком выведено имя: Келли Райкер. И больше ничего. Ни строчки. Только имя.
Вот уже почти час я брожу по торговому центру. Наблюдаю за детишками, которые катаются на коньках по льду, залитому прямо посреди торговых рядов. Ватаги подростков бороздят сверкающую ледяную гладь. Я покупаю на втором этаже какую-то разогретую китайскую снедь на тарелочке и уплетаю её, опираясь на балюстраду, прямо над ледовым катком.