Золотой дождь
Шрифт:
– У вас что-нибудь еще? – рыкает Киплер в сторону моего противника.
– Нет, сэр, – громко говорю я, чтобы хоть таким образом напомнить о своем присутствии.
Заговорщики по противоположную сторону прохода дружно мотают головами, и Киплер стучит молоточком по столу, возвещая об окончании заседания. Я быстро собираю свои бумаги и сматываюсь.
На ужин мы с Дот едим по сандвичу с беконом. Солнце медленно садится за кроны деревьев на заднем дворе и за дряхлый «ферлейн», где, как всегда, прячется Бадди, который упорно отказывается выйти и поесть с нами.
Когда в доме посторонние, Бадди вообще не показывается на глаза. Меня это вполне устраивает. Дот – тоже. Мы беседуем о нашем иске, о жульничестве «Прекрасного дара» и удивительной справедливости судьи Тайрона Киплера, но Дот постепенно утрачивает интерес к этой теме. Неукротимая женщина, с которой полгода назад я познакомился в Кипарисовых садах, похоже, полностью смирилась с неизбежным. А вот тогда она искренне верила, что адвокат, любой адвокат, даже такой неопытный, как я, способен застращать «Прекрасный дар жизни» и заставить выложить денежки. Тогда время ещё позволяло надеяться на чудо. Сейчас все надежды развеялись как дым.
Дот будет всегда винить себя в смерти Донни Рэя. Не раз она говорила мне, что должна была обратиться к адвокату сразу, как только получила от страховой компании первый отказ. Однако вместо этого она вступила в длительную и никчемную переписку. У меня самого есть сильное подозрение, что, получив угрозу судебного иска, «Прекрасный дар жизни» выплатил бы причитающуюся страховку и обеспечил Донни Рэю надлежащее лечение. По двум причинам. Во-первых, правда не на их стороне, и в компании это понимают. Во-вторых, они предложили семьдесят пять тысяч долларов, чтобы пойти на мировую, но я сопляк, у которого молоко на губах не обсохло, все-таки вступил в борьбу. Теперь они все до смерти напуганы. И адвокаты, и парни из Кливленда.
Док наливает мне в чашку растворимого кофе без кофеина, затем отлучается взглянуть на мужа. Я беру чашку и иду в дом, в комнату Донни Рэя, который спит на правом боку, свернувшись калачиком. Спальню освещает только небольшой светильник на столике в углу. Я устраиваюсь рядом с ним, спину приятно холодит ветерок, проникающий из приоткрытого окна. Все предместье, кажется, замерло, в комнате стоит тишина.
Согласно завещанию Донни Рэя, состоящему всего из двух абзацев, все его наследство получит мать. Я составил документ две недели назад. Необходимости в этом не было: Донни Рэй ничего никому не должен, да и за душой у него ни гроша. И все же ему было приятно. Он также распорядился насчет своих похорон. Дот уже обо всем договорилась. Донни Рэй хочет, чтобы я был в числе тех, кто понесет гроб.
Я беру в руки книгу, которую с перерывами читаю вот уже два месяца – это адаптированный сборник из четырех новелл. В доме книг всего раз, два и обчелся, а этой уже лет тридцать. Всякий раз, приходя, я прочитываю несколько страниц, а потом кладу книгу на прежнее место.
Донни Рэй негромко
Когда я сижу с Донни Рэем, она старается нас не беспокоить. Вот и сейчас я слышу, как она моет посуду на кухне. Должно быть, Бадди уже дома. Примерно час я читаю, время от времени поглядывая на спящего. Если он проснется, мы с ним поболтаем, или я включу телевизор. Как захочет Донни Рэй.
Вдруг из столовой доносится незнакомый голос, затем в дверь стучат. Она медленно открывается, и я не сразу узнаю молодого человека, остановившегося на пороге. Это доктор Корд, он заехал навестить больного. Мы обмениваемся рукопожатием, тихонько переговариваемся у изножья кровати, затем отступаем к окну.
– Так, мимо проезжал, – поясняет доктор Корд, как будто он всегда ездит через это предместье.
– Присаживайтесь, – предлагаю я, указывая на единственный стул, стоящий по соседству с моим. Мы садимся спиной к окну, наши колени соприкасаются, глаза устремлены на умирающего парнишку, который лежит всего в шести футах от нас.
– Давно вы здесь? – спрашивает Корд.
– Часа два. Мы ужинали вместе с Дот.
– Он просыпался?
– Нет.
Мы сидим в полумраке, свежий ветерок ерошит наши волосы. Жизнь наша подчинена бегу часовых стрелок, но сейчас ощущение времени полностью утрачено.
– Я тут немного размышлял, – тихонько, почти шепотом говорит Корд. – По поводу предстоящего суда. Вы не представляете, когда он может состояться?
– Восьмого февраля.
– Как, уже известна точная дата?
– Похоже, да.
– Не кажется ли вам, что будет лучше, если я выступлю перед присяжными сам, а не отделаюсь показаниями, записанными на видео или на бумагу?
– Конечно.
Корд лечит больных уже не первый год. Он наслышан про суды и допросы. Он наклоняется вперед, облокотившись на колени.
– Тогда забудьте про нашу прошлую договоренность. Я выступлю на суде сам и счет вам не пришлю.
– Спасибо, я очень вам признателен.
– Не стоит благодарности. Я хочу хоть чем-то помочь вам.
Мы умолкаем. Из кухни доносится какой-то шорох, весь же дом окутан тишиной. Корд не из тех людей, которые испытывают неловкость из-за затянувшейся паузы в разговоре.
– Знаете, чем я занимаюсь? – спрашивает он наконец.
– Чем?
– Я ставлю людям диагноз, а затем начинаю готовить их к смерти.
– Тогда зачем вы стали онкологом?
– Сказать правду?
– Да. А почему нет?
– Онкологов у нас не хватает. Пробиться легко, понимаете? Эта профессия испытывает дефицит специалистов.
– Да, но ведь кто-то должен этим заниматься.
– Вот именно. Впрочем, на деле все вовсе не так уж плохо. Мне нравится моя профессия. – На мгновение он умолкает и переводит взгляд на Донни Рэя. – Но вот это самое сложное. Смотреть, как твой больной угасает, не получая лечения. Не будь пересадка костного мозга столь дорогостоящей процедурой, возможно, нам и удалось бы помочь бедняге. Я был готов заниматься им бесплатно, но сама операция стоит двести тысяч долларов. Ни одна больница или клиника в нашей стране не может позволить себе выбрасывать на ветер такие деньги.