Золотое руно

Грейвс Роберт

–  Царица-сестра, сжалься надо мной. Не позволяй твоему мужу отсылать меня обратно в Эа. Мой отец, царь Ээт, - мертв, нет и моего брата, и нелепо, чтобы Арас оспаривал мои права на престол Колхиды. Я влюблена в Ясона, и мы собираемся пожениться, как только возвратим Руно его божественному владельцу; я стану тогда царицей Эфиры и всего Коринфа, а он будет моим царем. Я могла бы разделить с ним мой колхидский престол, если пожелаю, а он со мной - свой фтиотийский; и я также полагаю, что он приобрел царские права и над Лемносом, было бы желание их предъявить. Твой супруг должен подумать дважды, а то и трижды, прежде чем передаст столь царственную пару, как мы, в руки темнокожего заморского варвара. Кроме того, как тебе уже сказали, мы состоим под покровительством

всех ведущих Олимпийцев и, более того, - самой Триединой Богини, которую, как я знаю, ты втайне почитаешь превыше любого из них. Будь мне другом, Арета, и когда-нибудь я вознагражу тебя, можешь быть уверена.

Царица Арета поцеловала Медею и ответила:

–  Сестра-царица, я с радостью буду ходатайствовать за тебя перед Алкиноем. Ибо у меня тоже был суровый отец, от которого я вынесла много недоброго, да еще и своенравный брат, такой, как, судя по всему, и у тебя. И я тоже влюбилась в Ясона. Думаю, он - самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и если ты собираешься мне сказать, что предпочла бы жить с ним в рыбачьей хижине, нежели с другим во дворце, я тебе охотно поверю. Полагаю, дело - в его удивительных волосах.

Медея была растроганна до слез. Арета обняла Медею и сказала:

–  Я уверена, что ты с ним будешь очень счастлива, ибо, хотя Ясон - не такой добродушный или уступчивый мужчина, как мой Алкиной, все же ты - явно умнее меня, и таким образом - подходящая для него пара. Конечно, Ясон еще молод, и со временем, я не сомневаюсь, станет справедливым правителем и разумным супругом. Я должна тебе признаться, что нахожу брак удивительным установлением - не могу себе вообразить, как наши бабушки устраивали свои дела прежде чем так стало принято, когда мужчины были для них всего лишь случайными возлюбленными, и женщинам не на кого было положиться, кроме как на себя. Теперь у нас, жен, - вся настоящая власть, очень малая часть ответственности и море удовольствия. Я, конечно, поклоняюсь втайне Триединой Богине, но не могу прикидываться, будто я не благодарна Зевсу за то, что сделал ее своей женой.

Медея улыбнулась Арете сквозь слезы, а та все трещала:

–  Милое дитя, как я тебе завидую, у тебя впереди - брачная ночь. Кажется, еще только вчера нас с моим дорогим Алкиноем осыпали анисом, и мы вкусили засахаренной айвы и впервые поцеловались под многоцветным свадебным балдахином, который приготовила для меня моя дорогая матушка. И как чудесно пахла жимолость в ту ночь. Поверь мне, моя дорогая, восторг первых объятий потом не повторяется; никогда не забывается, но не повторяется. Ах, какие невыразимо дивные радости тебя ждут!

Голос доброй царицы дрогнул от нежности, и Медея не могла заставить себя признаться, что, по правде говоря, не может быть в целом мире женщины, несчастнее ее - ненавидящей то, чего она больше всего желает, желающей того, что она больше всего ненавидит, беглянки, погубительницы своей родной семьи, изменницы великодушного героя, святилище которого она охраняла.

Но она сказала:

–  Сестра-царица, благодарю тебя за добрые пожелания и завидую от всего сердца твоей согласной жизни с благородным Алкиноем, подобной которой сама я и надеяться не смею насладиться. Ибо, как ты должна знать, жрица, присягнувшая Богине, проклята, так как наделена двойным зрением и двойной природой: она упорно и жестоко строит заговоры, в муках губит тех, кто ее больше всего любит и, дабы избежать одиночества, наводняет свой дом лжецами, ничтожествами и грубиянами.

Арета вскричала:

–  О, дитя, не говори так ужасно, даже для того, чтобы избежать зависти божества или злого духа! Лицо твое светится добротой, я не поверю, что ты способна на злое деяние. Да будь ты благословенна множеством детей, хотя бы четырьмя или пятью, дети оказывают восхитительно успокаивающее действие на женщин, которые одарены избытком разума, такого, как у тебя.

Медея ответила:

–  Несравненная Арета, я и надеяться не смею на такое благословение, хотя, полагаю, что я - женщина, столь же честная, сколь и ты. Грозная Мать преследует

меня, овладевая моей душой и делая меня сосудом своего неутолимого гнева; пока она со мной не покончила, я столь же опасна для любого города, где бы ни остановилась, сколь тлеющий сосновый факел - для поля, где созрел для жатвы ячмень. Поэтому, царица-сестра, если по доброте своего сердца ты сейчас можешь меня спасти, это будет доказательством твоей мудрости, равно как и твоей добродетели; но, умоляю, не уговаривай меня остаться с тобой на день дольше, нежели потребуется.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Колхов снова провели

В ту ночь в постели с Алкиноем Арета старалась быть как можно очаровательней, ласково скребя ему голову своими аккуратно подстриженными ногтями и часто его целуя. Она спросила его:

–  Мой благородный господин, скажи мне, какое решение ты намереваешься вынести завтра по делу нашей милой гостьи, колхской царевны. Ибо у меня просто сердце разобьется, если ты отошлешь ее назад, чтобы ее выдали за старого и гадкого албанца, о котором мне рассказывала Аталанта. Вообрази: он ни разу не мылся с тех пор, как родился - албанский закон строго запрещает мытье, и кишит паразитами, как старый сыр. Да еще и такая красивая девушка, как она, и такая несчастная, дочь-сирота твоего старого друга…

Алкиной притворялся, будто спит, но тут не мог удержаться и не ответить.

–  Прежде всего, моя дорогая, я не могу тебе сказать, какое решение вынесу; оно, несомненно, откроется мне во сне. А во-вторых, я нахожу, что несколько нелепо с твоей стороны пытаться возбудить у меня сочувствие к этой сироте, безумство и неповиновение которой явилось непосредственной причиной гибели ее отца, а возможно - и ее брата, хотя это еще и не доказано. Мое имя - Сильный Разумом, и Сильный Разумом - моя природа.

–  Дорогой мой, - сказала Арета, - я знаю, как ты от природы добросердечен, хотя и делаешь вид, будто суров. Я уверена - что бы там ни случилось, ты никогда бы не смог обращаться ни с одной из наших дочерей так, как Ээт со своей. Ты должен признать, что большинство отцов по отношению к детям слишком строги и ревнивы. Ты помнишь случай с Никтеем, братом Ориона, прославленного фиванского охотника? Он попытался препятствовать браку своей дочери Антиопы с Эпопеем Сикионским и, когда она бежала к Эпопею, затеял войну с Сикионом, что погубило сотни невинных семейств, включая и его собственное, и в конце концов совершил самоубийство. Был также царь Акрисий Аргивский, который запер свою дочь Данаю в бронзовом склепе, а когда она, несмотря на все его предосторожности забеременела, пустил ее в ящике в море; но она родила сына, прославленного Персея, который убил деда и стал основателем Микен. Если тебе нужен более современный пример, посмотри на нашего соседа, Эхета из Эпира, который ослепил свою дочь Амфиссу, виновную в том, что она сделала его дедом, и теперь принуждает ее молоть в темнице железный ячмень - ты полагаешь, что он хоть сколько-нибудь процветает? Если бы ты меня спросил, я сказала бы, что Ээт, хотя он благоразумен в делах государственных (в противоположность домашним), сполна заслужил свою участь.

–  То, что Ээт мог вести себя глупо или даже жестоко, не оправдывает неповиновения его дочери, - сказал Алкиной.
– Самое большее - это только причина его смерти. Злом зла не поправишь.

–  Но подумай, - запротестовала Арета, - о том, что случится, если ты вынесешь решение против аргонавтов. Они связаны так или иначе с половиной царских семейств Греции и состоят под покровительством, по меньшей мере, пяти Олимпийцев. Что касается этих колхов, то они живут на другом краю света, и более чем сомнительно, что у Медеи остался хотя бы один родич-мужчина, гнева которого тебе надо страшиться в случае великодушного решения в ее пользу. Напротив, ее племянники, сыновья Фрикса, питают к ней глубочайшее сочувствие и содействовали ее бегству.