Жизнь
Шрифт:
Жанна смотрела на нее, свесившись с кровати. Наконец она сказала:
– Это правда, что ты была в постели Жюльена, когда я вас застигла?
Розали сквозь сжатые руки простонала:
– Да, сударыня.
Тогда баронесса внезапно принялась также плакать, шумно всхлипывая; ее судорожные рыдания вторили рыданиям Розали.
Жанна, пристально глядя на служанку, спросила:
– С каких пор это началось у вас?
Розали пролепетала:
– С тех пор, как он приехал.
Жанна не поняла:
– С тех пор, как он приехал… значит… значит… с
– Да, сударыня.
– С тех пор, как он вообще появился в этом доме?
– Да, сударыня.
Жанна продолжала торопливо спрашивать, точно обилие вопросов мучило ее:
– Но как же это случилось? Как заговорил он об этом с тобой? Как он тобой овладел? Что он сказал тебе? Когда и как ты уступила ему? Как могла ты ему отдаться?
Розали отняла руки от лица, тоже испытывая лихорадочное желание говорить, потребность высказаться:
– Да почем я знаю? Это было в тот день, когда он у нас в первый раз обедал. Он пришел в мою комнату. Спрятался на чердаке. Я не смела кричать, чтобы не вышло истории. И он лег ко мне. Я сама себя не помнила тогда. Он делал со мной все, что хотел. Я ничего тогда не сказала потому, что уж очень он был мне по сердцу!..
Жанна вскрикнула:
– Значит… твой… твой… ребенок… от него?
Розали зарыдала:
– Да, сударыня.
Они смолкли.
Слышны были только рыдания Розали и баронессы.
Подавленная Жанна почувствовала, что ее глаза тоже мокры, и крупные слезы беззвучно потекли по ее щекам. У ребенка горничной и у ее ребенка один отец. Ее гнев утих. Она чувствовала себя теперь во власти мрачного, тяжелого, глубокого, безграничного отчаяния.
Наконец она возобновила расспросы изменившимся, смягченным голосом плачущей женщины:
– С тех пор как мы вернулись оттуда… из нашей поездки… когда он начал опять?
Горничная, совсем пригнувшись к полу, пролепетала:
– В… в первый вечер… он пришел ко мне.
Каждое слово терзало сердце Жанны. Итак, в первый же вечер, в вечер их возвращения в «Тополя», он покинул ее ради этой девушки. Вот почему он оставлял ее по ночам одну!
Теперь она знала уже достаточно и больше ничего не хотела слышать. Она закричала:
– Уйди! Уйди!
А так как Розали, уничтоженная, не двигалась с места, Жанна крикнула отцу:
– Уведи ее, удали!
Но священник, молчавший до сих пор, счел момент подходящим, чтобы вставить маленькую проповедь:
– Ты поступила очень дурно, дочь моя, очень дурно, и милосердный бог не скоро простит тебе. Подумай об аде, который ждет тебя, если ты не постараешься впредь хорошо себя вести. Теперь, имея ребенка, ты должна исправиться. Баронесса, без сомнения, сделает для тебя, что может, и мы подыщем тебе мужа…
Он говорил бы и дальше, но барон опять схватил Розали за плечи, поднял ее, дотащил до двери и вышвырнул, как мешок, в коридор.
Едва лишь барон, бледный, как его дочь, вернулся обратно, кюре начал снова:
– Что поделаешь? Они здесь все такие. Это очень прискорбно, но ничего добиться нельзя, приходится быть снисходительным к слабостям природы.
Но барон, нервно дрожа, прервал его:
– Как другие? Какое мне дело до нее! Меня возмущает Жюльен. Он сделал подлость, и я увезу мою дочь. – Он шагал по комнате, все больше волнуясь и раздражаясь. – Это подлость – так изменить моей дочери, подлость! Этот человек – негодяй, каналья, гадина! И я скажу ему это, я дам ему пощечину, я убью его своей палкой!
Но священник, сидя рядом с плачущей баронессой и медленно втягивая понюшку табаку, обдумывал, как ему приступить к выполнению своей миссии миротворца, и возразил:
– Позвольте, барон, говоря между нами, виконт поступил, как поступают все. Много ли вы знаете верных мужей? – И он с лукавым добродушием прибавил: – Знаете, держу пари, что и у вас были проказы. Ну, положа руку на сердце, разве это не правда?
Барон в смущении стоял лицом к лицу со священником, а тот продолжал:
– Ну что же, вы поступали так, как другие. Почем знать; быть может, даже и вам пришлось когда-нибудь пощупать такую вот милашку, как эта. Говорю вам: все так делают. И ваша жена была от этого не менее счастлива, не менее любима, не правда ли?
Барон, застигнутый врасплох, не трогался с места.
Он в самом деле так поступал, черт возьми, и даже очень часто, всякий раз, когда к этому представлялась возможность; он так же не уважал семейного очага и никогда не отступал перед горничными своей жены, если они были красивы! Разве был он негодяем из-за этого? Почему же он так строго осуждает поведение Жюльена, если никогда не задумывался о том, что его собственное поведение могло считаться преступным?
И у баронессы, все еще всхлипывающей, промелькнула на губах тень улыбки при воспоминании о проказах супруга; ведь она принадлежала к тем сентиментальным, быстро смягчающимся и благодушным людям, для которых любовные приключения составляют существенную часть жизни.
Обессиленная Жанна вытянулась на спине, широко открыв глаза, безвольно раскинув руки, и мучительно думала. Ей запомнились слова Розали, которые больно ранили ее и, словно буравчик, сверлили ей сердце: «Я ничего тогда не сказала потому, что уж очень он был мне по сердцу!..»
Ей он также был по сердцу, и именно поэтому она отдалась ему, соединилась с ним на всю жизнь, отказалась от других надежд, от всевозможных планов, от всей неизвестности будущего. Она ринулась в этот брак, в эту бескрайнюю пропасть, которая привела ее к страданию, к тоске и безнадежности только потому, что ей, как и Розали, он был по сердцу!